Эшелон на Самарканд

Добрым быть - это вам не обещать с три короба. Не вздыхать и не слезы ронять над бедными лежачими. Это вам не душу свою жалостливую напоказ выставлять! - говорила негромко, но лучше бы криком кричала - Добрым быть - это думать обо всем. Опасаться - всего. И предусмотреть - все. Добрым быть - это уметь надо. Уметь отказать. Приструнить. Наказать...
...А душу свою сердобольную - в карман поглубже запрячьте, чтобы не торчала. Иногда быть добрым - это казаться злым!

У хорошего человека душа - как свежее яблоко, крепкая и звонкая. У подлеца - порченая с одного бока, а то и вовсе гниль. А у тебя душа - не яблоко, а капуста: с какой стороны ни подступись - одни листья, листья, а самого-то главного, самой-то сердцевины не видать.

Доброта требует мужества. Ей нужен хребет покрепче и зубы поострей, иначе вовсе не доброта она, а слюнтяйство.

Люди созданы не для радости или удовольствия. Но и - не для смерти. Люди созданы просто для жизни.

Разглядывала не просто так: давала понять, что видит и порицает. Удивительная все же манера не только слова свои, но и жесты, и даже молчаливые взгляды превращать в укор! Не женщина — ехидна.

— Кормят-то и здесь паршиво: ешь — вода, пей — вода, срать не будешь никогда…

А та уже летела по лестнице на третий этаж, едва не сбила с ног какого-то мелкого пацаненка.
— Раздайся, море, — говно плывет! — огрызнулся тот.
— Одно говно другому не равно! — мгновенно парировала Белая.

Это были лежачие — те, кто уже прошел через голодные обмороки, голодную горячку и голодный отек и кто голодал долго — не месяцы, а годы, — так что организм не умер от недостатка пищи, а истощился и истончился от постоянной ее скудости. Это были те, кого вряд ли уже можно было спасти. С потолка смотрели на них, улыбаясь, гипсовые амуры.

И лежали здесь не дети — скелеты детей: так померещилось Дееву, едва он вошел.

Тела эти были причудливы. Некоторые части их — руки, плечи, ребра, ключицы, шеи — необыкновенно худые, с остро торчащими косточками. А некоторые — ступни, голени, бедра и животы — невозможно толстые, похожие на пуховые подушки. То же и с лицами: у кого — костлявые маски, а у кого и не лицо даже, а словно раздутая через соломинку жаба, в складках которой едва заметны щелочки глаз. Деев, конечно, видывал опухших (да и кто же на Волге их не видывал!), но чтобы столько разом, и одни только дети…