Эшелон на Самарканд

В мешке, подаренном Железной Рукой, оказались битые воро́ны – свежие, без малейшего душка. Сначала Деев решил, что птица бита вчера, но пощупал мягкие тушки – еще не успевшие закоченеть, еще теплые – и понял, что добыча сегодняшняя. Значит, стреляли поутру – нарочно для деевского эшелона.

Ворон разрешил пустить в общую похлебку. Телка – строго на спецпитание.

Разделывали теленка на тендерной площадке – на ходу, когда уже отъехали от станции и удалились от чужих любопытных глаз. Деев не знал, умеет ли поваренок свежевать говядину, – оказалось, умеет, и получше прочих: и кровь спускать, и потрошить, и шкуру снимать. Кровь собрали для выпаивания больных, кости и копыта – для бульона.

И девятого марта случилось не светопреставление, а подавление антисоветского бунта. Тогда по России бунтов полыхало – не счесть…

– И что с людьми теми сталось, которые девятого марта сюда с вилами пришли, – продолжал бубнить фельдшер в тишине, – против добрых питерских богатырей из продотряда, с винтовками и пулеметами, тоже не спрашиваю и знать не хочу.

А ты бы спросил, дед! А я бы тебе ответил, что были это не просто деревенские, а бабы. Дед, это был бабий бунт. Мужиков-то два года как по деревням не осталось – кого белые забрали, кого красные, а кого ЧК в заложники замели. И пришла девятого марта на ссыпной пункт сотня баб. Девки, старухи, молодухи на сносях – все пришагали. Дуры! Дуры набитые! У них дома дети малые по печам, по люлькам. А они – сюда. То и сталось, что получили они по заслугам – по глупости своей великой.

– И чем ты, внучек, добрый человек, здесь в тот день занимался, тоже не спрашиваю, – гнул Буг свое. – Ты же, когда сюда по лесу шагал, трясся весь, как от горячки. А когда мне про тот день рассказывал, аж почернел.

А ты бы и это спросил, дед! Что же ты боишься-то всего, как вша окопная! Ты же военный человек! Спроси – и я отвечу. Отвечу, что стрелял. Да-да, стрелял, как и остальные товарищи. Стрелял в баб. Они в тот день с ума сошли – не словно с ума сошли, а по-настоящему, взаправду сошли с ума. Я же видел их глаза и знаю, о чем говорю. Они были не люди, а стадо. Они бы нас разорвали. Мы поначалу не могли стрелять, никто – они сами, первые, на нас бросились. И стали рубить – косами, серпами. Ты видел когда-нибудь женщину, которая косой срубает мужику голову? Мы сперва прикладами защищались, потом штыками. Я хотел убежать в лес. Многие хотели. Но частокол высокий, не перемахнешь, а у ворот давка. Вот и бултыхались мы внутри этого частокола, как в котле, – с бабами секлись.

А потом они нашли цистерну с керосином. Плескали в нас тот керосин – ведрами. Амбары уже горели. И тут уже штыком не обойдешься: или стреляй, пока до тебя с этим ведром не добежали, или гори. Все стали стрелять. Я тоже. А женщин было много! Я хотел, чтобы все это поскорее закончилось, и потому много стрелял.

– Требую исправный паровоз! – привычно твердила Белая начальнику очередной станции где-нибудь в Рыбном или Торбееве. – Если не дадите – вас арестуют!

– Дам, – покладисто соглашался тот. – Первую же готовую дровянку – дам! Едва из депо нос покажет – сразу же и забирай. Значит, тебя завтра отправляем, а эшелон с кукурузой американской для Казани – на запасной ставим, пусть ждет. А, комиссар?

– Черт с тобой, – сдавалась Белая. – Отпускай сначала кукурузу.

Кукуруза уезжала. А на станции оставалась еще добрая сотня заметенных снегом вагонов: с мукой овсяной и гречишной, с маслом подсолнечным и льняным, с хлебом… Так и ехали.