Год магического мышления

Мы уже отключили энцефалограф – вы, может быть, не заметили?
Это я-то не заметила?
Мое единственное дитя.
Мое дитя в коме.

“Вернуть его” – вот что было в течение многих месяцев моей скрытой идеей фикс. Магический трюк. К концу лета я стала отчетливо это различать. Но и “различая отчетливо”, так и не смогла расстаться с одеждой, которая еще понадобилась бы ему.

Столкнувшись с внезапным несчастьем, все мы концентрируемся на том, сколь заурядны были обстоятельства, когда произошло немыслимое.

Чувствовала ли и я себя брошенной, забытой на аэродроме? Ненавидела ли Джона за то, что он покинул меня? Возможно ли одновременно чувствовать и гнев, и свою вину?

Я знаю, как ответил бы на этот вопрос психиатр.

Напомнил бы мне о хорошо известной цепной реакции, в которой гнев порождает чувство вины, а оно в свою очередь порождает гнев.

Всегда ли матери пытаются навязать дочкам тот маршрут, о каком мечтали сами?

Собственная сложность подводит нас, мы так устроены, что когда оплакиваем потерю, то оплакиваем – так или иначе – самих себя. Тех, кем мы были. Тех, кем перестали быть. Тех, кого однажды вовсе не станет.

Сны Елены были о смерти.

Сны Елены были о старении.

Больше ни у кого не было (и не будет) снов Елены.


Время – школа, в которой мы учимся, время – огонь, в котором горим. Снова Делмор Шварц.

“Обет – вместе на всю жизнь, а не обед вместе каждый день”, – частенько приговаривали они в первые годы нашего брака.

Смерч наконец остановился, не причинив разрушений, сразу за границей с Вайомингом. В ту ночь в “Степ райт инн” на перекрестке Хиггинсон и Хиггинс Тереза спросила, правда ли, что смерч не задевает дважды одно и то же место. “Понятия не имею, – сказал Дж. Дж. – Но это правдоподобно. Как с молниями. Ты разволновалась. Я хотел тебя успокоить”. Это было настолько близко объяснению в любви, насколько Дж. Дж. был способен на подобное объяснение.

I know why we try to keep the dead alive: we try to keep them alive in order to keep them with us.

We are imperfect mortal beings, aware of that mortality even as we push it away, failed by our very complication, so wired that when we mourn our losses we also mourn, for better or for worse, ourselves. As we were. As we are no longer. As we will one day not be at all.

Nor can we know ahead of the fact (and here lies the heart of the difference between grief as we imagine it and grief as it is) the unending absence that follows, the void, the very opposite of meaning, the relentless succession of moments during which we will confront the experience of meaninglessness itself.

Until now I had been able only to grieve, not mourn. Grief was passive. Grief happened. Mourning, the act of dealing with grief, required attention.

Grief is different. Grief has no distance. Grief comes in waves, paroxysms, sudden apprehensions that weaken the knees and blind the eyes and obliterate the dailiness of life.

Проснувшись, вижу мрак, а не рассвет.
Одна из строк из разных стихотворений Джерарда Мэнли Хопкинса, которые Джон нанизывал месяцами после самоубийства младшего брата, что-то вроде четок из слов.


О горы разума, вершины, скалы
Лишь тот на них без страха мог смотреть
Кого ни разу бездна не смущала
И страх пасть в пропасть с кручи, в круговерть.
Проснувшись, вижу мрак, а не рассвет.
Хочу уйти туда,
Где тихая лазурь
И в гавани зеленая вода
Не помнит бесов бурь

Если бы я не поверила, что он был уже мертв, я бы терзалась мыслью, что мне следовало найти способ его спасти.

И я все равно думала, что смогла бы спасти, пока не увидела протокол вскрытия – пример магического мышления, подвид: иллюзия всемогущества.

... насколько мы восприимчивы к настойчивой мысли, что смерть можно отвратить.
И к связанной с этой мыслью другой, мучительной: значит, если смерть все же настигла свою жертву, это наша и только наша вина.

Для одних людей в горе общество друзей служит поддержкой, другие, напротив, избегают даже любимых друзей

Жизнь меняется быстро. Жизнь меняется за секунду. Садишься ужинать – и знакомая тебе жизнь кончается. Вопрос жалости к себе. Вот как быстро появляется в этой картине жалость к себе