Год магического мышления

Я воспринимала себя как человека, способного во всём искать – и находить – хорошую сторону. Я верила в строки популярных песен, я искала серебряную изнанку любого облака, я считала возможным пройти сквозь бурю.

Закрывая мою книгу, Джон сказал: «И не смей больше твердить, будто ты не умеешь писать. Вот тебе мой подарок ко дню рождения». Я помню, как слёзы подступили к глазам. И сейчас подступают слёзы. Задним числом всё это были знаки, предвестия – ранний снегопад и подарок, которого никто другой не мог мне сделать. Джону оставалось жить двадцать пять дней.

Дельфины порой отказываются от пищи после смерти партнёра. Гуси, по наблюдениям, после подобной утраты мечутся и зовут, продолжают искать погибшего партнёра, пока сами не утратят способность ориентироваться и не заблудятся. Люди, читала я – и это не было для меня новым знанием, – обнаруживают аналогичные паттерны. Они ищут. Они перестают есть. Они забывают дышать.

Самая распространённая реакция на смерть близкого – шок, отупение и невозможность поверить: «Субъективно человек, понесший утрату, чувствует себя как бы внутри кокона или плотного одеяла, а окружающие могут счесть, что он сохраняет спокойствие. Поскольку реальность утраты ещё не проникла в сознание, со стороны кажется, будто человек полностью смирился с произошедшим».

С детства я привыкла при любой проблеме читать, изучать вопрос, искать литературу по теме. Информация – это контроль.

скорбь, когда приходит, оказывается не такой, какой ожидаешь

от готовности ухватить мысль, когда бы она ни пришла на ум, зависит, сможешь ли ты писать

наши дни были наполнены голосами друг друга

то, как я пишу, и есть та, кто я есть или кем стала

Джоан Дидион цитирует "Бесплотную землю" Т. Элиота: "Обломками сими подпёр я руины мои".

Скорбь, оказывается, для любого человека место невидимое, пока туда не попадешь.

«горькой, но отрадной мудрости» последних, из которых следует, что у всякого горя есть предел: «Ночь вздохов, горести и грез / Я посвяшу тебе».

В Калифорнии у нас часто горел камин. В Мали-бу даже летом — там вечерами всегда туман. Огонь означал, что мы дома, отгораживал от дневных забот, сулил безмятежную ночь.

Я продолжаю ждать.
Продолжаю подыгрывать.
Ни с кем своей тайной не делюсь.
Хотя бы потому, что никто не желает о ней слышать.
Все убеждены, что я «справлюсь».
Для себя я невидима, бестелесна. Словно пересекла одну из тех рек, что отделяют живых от мертвых.

Я знала, что с началом второго все изменится. Тот яркий оттиск, что остался в памяти в момент расставания, померкнет, выцветет, станет далеким воспоминанием. Я стану думать о них легче, спокойнее и постепенно научусь жить одна.

Мир постоянно меняется, но не исчезает. Это ли не утешение?

Скорбь — это край, о котором никто не имеет понятия, пока сам там не побывает. Мы знаем, что можем потерять близкого. Готовимся испытать шок. Но не ожидаем, что шок этот окажется настолько сильным. Что горе и вправду лишит нас разума, и мы станем хранить ботинки мужа, надеясь на его скорое возвращение. Нам также не дано знать наперед то неизбывное ощущение одиночества и пустоты, с которым отныне нам предстоит блуждать в поисках оправдания собственной жизни.

“Не рассказывай мне свой сон”, – обычно предупреждал он, когда я просыпалась утром, но в итоге соглашался выслушать. Когда он умер, я перестала видеть сны.