Год магического мышления

Именно обыденность всего, что предшествовало, мешала мне полностью поверить в случившееся, принять его, признать, усвоить и жить дальше. Теперь я понимаю, что в этом-то как раз не было ничего неординарного. Столкнувшись с внезапным несчастьем, все мы концентрируемся на том, сколь заурядны были обстоятельства, когда произошло немыслимое.

We might expect if the death is sudden to feel shock. We do not expect this shock to be obliterative, dislocating to both body and mind. We might expect that we will be prostrate, inconsolable, crazy with loss. We do not expect to be literally crazy, cool customers who believe their husband is about to return and need his shoes.

I could not count the times during the average day when something would come up that I needed to tell him. This impulse did not end with his death. What ended was the possibility of response.

Почему ты всегда должна быть права, вспомнились мне слова Джона. Он не мог понять, что в собственных глазах я никогда не была права.

Скорбь, когда приходит, оказывается не такой, какой ожидаешь.

Всю свою жизнь я была писателем. И как писатель, ещё в детстве, задолго до того, как то, что я писала, стали публиковать, я пришла к выводу, что смысл присутствует в ритмах слов и фраз, и абзацев: техника, скрывающая то, что я думала или во что верила, за всё более непроницаемыми слоями лака. То, как я пишу, и есть та, кто я есть или кем стала.

Жизнь меняется быстро.
Жизнь меняется за секунду.
Садишься ужинать – и знакомая тебе жизнь кончается.

Да, такова участь человека – «и заплачешь сильнее». Мы – не улучшенные животные. Мы – несовершенные смертные существа, сознающие свою смертность, хоть и отталкиваем от себя это сознание. Собственная сложность подводит нас, мы так устроены, что когда оплакиваем потерю, то оплакиваем – так или иначе – самих себя. Тех, кем мы были. Тех, кем перестали быть. Тех, кого однажды вовсе не станет.

Пережившие оглядываются и различают знаки, знамения, которые они пропустили. Вспоминают, как засохло дерево, как чайка врезалась в капот автомобиля. Они живут символами. Они вчитывают символы в спам, оставшийся в неиспользуемом компьютере, в залипшую клавишу delete, им кажется, что решение заменить эту клавишу – скрытое предательство.

Какие-то события произойдут – и ничего не поделаешь.

Для скорби есть время и место, но есть и пределы: «Я посвящаю тебе ночь вздохов и воспоминаний».
— «Ночь вздохов и воспоминаний», — повторил наш лектор. — Ночь. Одну ночь. Быть может, всю ночь напролёт, но поэт не говорит даже «всю ночь», он говорит просто «ночь», то есть не жизнь, а несколько часов.
Жестокая и нежная мудрость.

Так о вере эта книга или о скорби? Или скорбь и вера – одно и то же?

Скорбь не ведает расстояний. Скорбь настигает волнами, пароксизмами, внезапными приступами, от которых подгибаются колени, темнеет в глазах, и повседневная жизнь стирается.

В этот промежуточный период, который именуют трауром, мы словно оказываемся в субмарине, затихшей на дне океана, – мы чувствуем лишь натиск пучины, то вблизи, то в отдалении, которая обрушивает на нас воспоминания.

Я знаю, зачем мы пытаемся удержать умерших живыми: мы пытаемся удержать их живыми, чтобы удержать их подле себя. Я также знаю: чтобы продолжить собственную жизнь, нам придётся однажды отпустить умерших, позволить им уйти, оставить их смерти. Отпустить, чтобы умерший превратился в фотографию на столе. Отпустить, чтобы умерший превратился в имя в отчётах трастового фонда. Отпустить его в воде.

Понуждая себя завершить статью, я вплотную подошла к тому, чтобы вообразить весточку от Джона. Простую весточку: «Ты профессионал. Дописываю статью». И я подумала: мы позволяем себе вообразить лишь такие сообщения оттуда, которые необходимы нам, чтобы выжить.

Мы перестали развлекаться, повторял он мне в последнее время. Я приводила примеры (мы же побывали вот там, мы же делали вот это), но я понимала, о чём он говорит. Он имел в виду делать что-то не потому, что от нас этого ждут, и не потому, что мы всегда это делали или должны делать, а просто потому, что хочется. Он имел в виду желания. Он имел в виду жизнь.

«Больше, чем ещё один день», – шепнул он, ведя её к алтарю.
«Больше, чем ещё один день», – шептал он ей в те пять дней и ночей, когда посещал её в реанимации «Бет Изрэил норт».
«Больше, чем ещё один день», – шептала я ей без него в следующие дни и ночи.
«Больше, чем ещё один день. Как ты говорил мне», – сказала она, стоя в чёрном платье в соборе Святого Иоанна Богослова в тот день, когда мы хоронили его прах».