Похороните меня за плинтусом

Видеть вас, садистов, в доме своем не хочу! Рыбаки… Палачи вы! Страсть к убийству покоя не дает, не знаете, как утолить. Человека убить боитесь, так хоть рыбину изничтожить. Такие же трусы, как вы, придумали эту рыбалку

Я все время ходил у бабушки в идиотах, знал, как трудно отличиться и произвести на нее хорошее впечатление, и раз произведя его, старался не высовываться, чтобы оно подольше сохранилось.

Знаете, есть мужики, которые недалекие, но в быту хозяйственные.

Ей говорила: учись, будь независимой, а по ней — лучше костылём быть для хромого "гения".

- Что, ошибку сделал? - спросила бабушка, грозно откладывая в сторону "Науку и жизнь"

• Да, посмотри там... - ответил я не оборачиваясь. Чтобы не быть зажатым в угол, мне нужно было скорее добраться до дедушкиной комнаты, где в центре стоял большой стол. Бегая вокруг него, я мог держать бабушку на расстоянии.

А что делать, если пришла глупая мысль? Надо её скорее заменить умной. Где у меня умная мысль? Куда же она подевалась, чёрт подери...

Прогневал он бабушку тем, что нашел фарфоровый чайник. Две недели назад бабушка заварила в этом чайнике травяной сбор на основе мать-и-мачехи, поставила его на видное место и по сей день не могла найти - в кухне было такое количество банок, баночек, коробочек и пакетов, что любое видное место пропадало с глаз, стоило отнять руку от поставленного на него предмета.

Я очень боялся бабушкиных проклятий, когда был их причиной. Они обрушивались на
меня, я чувствовал их всем телом - хотелось закрыть голову руками и бежать как от страшной
стихии.

Хотелось обнять ее и прижаться изо всех сил. Я сделал это, но желание все равно осталось. Я
знал, что оно останется, сколько ни прижимайся.

Как мне исполнилось девять и как восемь, я не помню. Помню только, как исполнилось семь и четыре.

Никогда. Это слово вспыхивало перед глазами, жгло их своим ужасным смыслом, и слёзы лились неостановимым потоком. Слову «никогда» невозможно было сопротивляться.

Я радовался тому, что весь день у меня будет занятие, которому не помешают даже уроки; занятие, за которое я с радостью отдал бы все свои редкие развлечения, — ожидание.

Кричу на него - так от страха и сама себя за это кляну потом. Страх за него, как нить, тянется, где бы ни был, всё чувствую. Упал - у меня душа камнем падает. Порезался - мне кровь по нервам открытым струится. Он по двору один бегает, так это словно сердце моё там бегает, одно, беспризорное, об землю топчется. Такая любовь наказания хуже, одна боль от неё. А что делать, если она такая? Выла бы от этой любви, а без неё зачем мне жить.

Почему я идиот, я знал уже тогда. У меня в мозгу сидел золотистый стафилококк. Он ел мой мозг и гадил туда.

— Банка — крикнула она, сложив руки в замок так, чтобы получилось нечто округлое — Бах! Разбилась! — пояснила она, хватив этим округлым об стекло. — Осколки! Осколки! — Изображая осколки, бабушка стала тыкать щепотью в протянутую ладонь.
— Нормально доедете! — отмахнулся дедушка, который, как потом выяснилось, подумал, что бабушка боится крушения. — Ни пуха!

отнимать ребенка у матери и отнимать мать у сына - немыслимо, преступно.

Кому охота про чужое горе слушать? Все эгоисты, предатели кругом.

Не хочу! Спать ложусь вечером – слава Богу день кончился. Просыпаюсь утром – опять жить.