Похороните меня за плинтусом

Одним из моих любимых развлечений было заставить бабушку кричать, а потом сразу показать ей, что кричит она напрасно. Однажды за рыбным кормлением я посмотрел на пакет молока и многозначительно произнес:
— Ем кость.
— Плюнь! Плюнь скорее, сволочь! Плюнь!
— Что плюнь?
— Кость!
— Да нет, — показал я на молоко, — я просто читаю. Ем кость один литр.
— Емкость, кретин! — подскочила на табурете бабушка, но повода для крика у нее не было. Я был в восторге от своей проделки!

Топтать каждый может, а ты прости.

Я всегда знал, что я самый больной и хуже меня не бывает, но иногда позволял себе думать, что все наоборот и я как раз самый лучший, самый сильный, и дай только волю, я всем покажу. Воли мне никто не давал, и я сам брал ее в играх, которые разворачивались, когда никого не было дома, и в фантазиях, посещавших меня перед сном.

Я отрывал кусочки туалетной бумаги, мял их и бросал в отверстие, представляя, что это врачи, которых я казню за приписанные мне болезни.

Что это были за проклятия! Стук колес звучал рядом с ними, как тиканье часов!

Оборвалась ниточка любви.

Красная крышечка, как будто угадывая, что сейчас произойдет, предусмотрительно укатилась под холодильник и, вероятно удобно там устроившись, удовлетворенно дзинькнула.

Из больших шкафов разрешалось брать всё, что угодно, и это нравилось мне больше всего. Случалось, я не глядя хватал какую-нибудь коробку, спрашивал, у воспитательницы: "Можно?" и, получив ответ: "Конечно, можно!", клал коробку обратно. Мне только и надо было лишний раз убедиться, что я могу брать всё, что захочется.

Бабушка сунула мне под нос картонку с новыми уроками, пообещала, что если я сделаю ошибку, то она меня так ошибет, что люди будут ошибаться, принимая меня за человека.

Было шесть сосисок. Почему тебе четыре, маме две, а мне хер?

Я убежал от жизни, но она осталась внутри меня и не давала счастью занять своё место.

В книгах были какие-то облигации, поэтому бабушка запрещала их трогать, а если я просил почитать, то сперва перетряхивала книжку, проверяя, не завалялось ли что.

«Я попрошу маму похоронить меня дома за плинтусом, — придумал я однажды. — Там не будет червей, не будет темноты. Мама будет ходить мимо, я буду смотреть на нее из щели, и мне не будет так страшно, как если бы меня похоронили на кладбище».

Но как не ходить туда, где можно делать все что захочется и где тебя не могут найти?

Дедушка был обстановкой, вроде шелестевших за окном деревьев, о его смерти я никогда не думал, не представлял ее и поэтому не знал, чего же в ней бояться.

В кухне было такое количество банок, баночек, коробочек и пакетов, что любое видное место пропадало с глаз, стоило отнять руку от поставленного на него предмета.