Обыкновенная страсть

настоящее и силилась обратить в прошлое, потому что оно несло в себе обещание счастья

могут ли радовать вещи, да и всё остальное, если они не служат любви?

какая хрупкая грань отделяет это воскрешение живых ощущений от галлюцинации и власть вос- поминаний от безумия

почему же всё-таки не женщина, а мужчина столь божественно воспроизвёл красоту мужского тела

меня постоянно что-то угнетало - кроме тех минут, когда мы соединялись с ним в любви. но и тогда я уже со страхом ждала новой разлуки. даже наслаждение я переживала как будущую боль

мозг от притока повторяющихся картин и воспоминаний способен самостоятельно ... испытывать оргазм

я полагала, что вправе противиться всему, что помешает мне полностью отдаваться своим переживаниям и бесконечным фантазиям, на которые обрекала меня моя страсть

я старательно избегала всего, что могло отвлечь меня от моего наваждения

любимый человек всегда остаётся чужим

преграды лишь подстёгивали жажду встречи и желание

бесполезно сравнивать наше отношение друг к у другу

детям и родителям чрезвычайно трудно смириться с сексуальной жизнью самых близких людей, чья плоть навсегда остается для них самой запретной

Вся наша жизнь вызывала у меня теперь только стыд. Писсуар во дворе, общая спальня, где из-за тесноты я спала вместе с родителями, как это было принято в нашей среде, материнские оплеухи, ее грубая брань, пьяные клиенты и бедные соседские семьи, покупающие всё в кредит. Уже одна моя привычка безошибочно определять степень опьянения клиентов или тушенка на обед в конце месяца выдавали мою принадлежность к классу, который частная школа игнорировала с брезгливым высокомерием.

Но в семьях – между мужем и женой, родителями и детьми – вежливость и прочие церемонии казались совершенно излишними и даже вызывали недоверие как признаки затаенной злобы и лицемерия. Грубость, ожесточение, перебранки были самым привычным делом в семейных отношениях.
Быть как все – вот главная задача и всеобщий идеал. Оригинальность воспринимали как эксцентричность и даже чокнутость.

Мне хотелось изучить его язык. Я сохранила немытым стакан, из которого он пил.

Стыд — это еще и панический страх, что теперь с вами может случиться все, что угодно — вы покатились по наклонной плоскости и до конца жизни обречены сгорать со стыда.

Возможно, в рассказе и пересказе даже самое ужасное деяние утрачивает свою исключительность.

("Стыд")

...если от жизни ещё можно чего-то ждать, то в написанном тобою тексте оживает только то, что ты в него вкладываешь.

Религия была формой моего существования. Я не разделяла веру и обязанность верить.