Herztier

— Через несколько лет после Гитлера все они оплакивали Сталина. И с тех пор помогают Чаушеску разводить кладбища по всей стране.

Мелкие доносчики не стремятся к высоким партийно-чиновным должностям. Их можно использовать без всяких там церемоний. -(Курт).

— В доносчики любой годен, — сказал Курт, — неважно, кому он служил — Гитлеру или Антонеску.

Мы жили в страхе, Эдгар, Курт, Георг и я, поэтому мы встречались каждый день. Вместе сидели где-нибудь за столом, но страх был у каждого свой, особый, не общий, свой собственный страх. И каждый приносил этот страх на наши встречи.

Уже несколько лет, как бабушка-певунья никого в доме не узнавала. Но теперь она узнала отца.

Что ж, она была не в своем уме, а он — не на этом свете. Зверек его сердца перебрался в сердце бабушки-певуньи.

В народе говорят, если в день смерти повалит снег, значит, умер хороший человек. Это неправда.

— Огромная печень, великая печень, как песни в честь вождя.
Врач прижал палец к губам. Он подумал, это я про диктатора, но я-то имела в виду фюрера.

Стрекотали кузнечики, но курочка пищала громче. Вот переполошилась, она же выдаст меня, подумала я. Каждый кустик смотрел мне вслед. Сердце у меня билось словно во всем теле, от висков до ног.

Канарейка желтая,
Желтая, как желток,
Мягкие перышки,
Грустные глаза…

Песня была в стране популярна. Но два месяца тому назад ансамбль, который ее исполнял, бежал за границу, и песня стала запретной.

Полевые вьюнки сладко пахли под вечер — или то был запах моего страха.

Я подняла крышку колодца, на «зацепочке» болтался холщовый мешок. Я сняла мешок, положила в него книги и опять подвесила его на «зацепочку», закрыла крышку над черной дырой колодца. И заперла за собой дверь.

Оба дяди Эдгара были солдатами-эсэсовцами, не вернувшимися после войны домой. Проигранная война погнала их в чужие края. Они воевали в частях «Мертвой головы» и повсюду на земле разводили кладбища.

После войны их пути разошлись. Но груз, который они потащили в своих мозгах в Австрию и в Бразилию, был одинаковым. Они никогда больше не встречались.

И хорошо, что ненависть наносит вред самим охранникам. Потому что со временем все охранники и напоследок сам диктатор свихнутся от своей ненависти.

Только диктатор и его охранники не помышляли о бегстве. По их глазам и рукам и губам было видно: и сегодня, и завтра они будут разводить в этой стране кладбища, на то у них пули и собаки. А еще — пояс от платья, «орех», окно, веревка.

Все чуяли, что диктатор и его охранники выше любых секретных планов бегства, все чуяли, что они подстерегают свою добычу и повсюду насаждают страх.

Все жили мыслью о бегстве. Все думали, как бы пуститься вплавь через Дунай и плыть, пока воды не станут зарубежными. Или во весь дух помчаться через поле, пока не станут зарубежными земли.

Но эти люди и не слыхивали о книгах летнего домика.

Однако они стремились туда, откуда были эти книги. Там были джинсы и апельсины, мягкие игрушки для детей, переносные телевизоры для отцов и колготки-паутинки и настоящая тушь для ресниц — для мам.

Книги летнего домика были привезены нелегально. Это были книги, написанные на нашем родном языке, том самом, на котором можно сказать, что ветер улегся спать.

Нет, это был не государственный язык страны, где я теперь живу. Но и не детский, вечерний, колыбельный язык наших деревень. В книгах жила наша родная речь, но не деревенская затхлая тишина, что глушит всякую мысль.

Там, откуда контрабандой доставлялись эти книги, живут мыслящие люди, а других там и нет, воображали мы.

Болезни матерей чуяли, что слова «оборвать привязь» означают для нас нечто хорошее.

Но в книгах говорилось, что, закрыв дверь, не спрячешься.

Плотно закрыть, или закрыть, но оставить щелочку, или широко распахнуть мы могли лишь свои глаза. А закрывая глаза, мы видели себя с мамой, которая присылает в письмах свои болезни, и с отцом, который прячет свою нечистую совесть в придурочных кусточках.