Я хотела бы вырвать с корнем свою любовь, швырнуть на пол и растоптать. И сразу броситься к ней, приникнуть, чтобы она через мои глаза снова влилась в мое сердце. Я хотела бы снять с Терезы вину, как снимают замаранную одежду.
Я хотела, чтобы любовь отросла, как скошенная трава. Пусть бы выросла совсем другая, новая, как зубы у детей, как волосы, как ногти. Пусть бы росла она как ей угодно. Я вздрагивала от холода постели, потом, согревшись, вздрагивала, пугаясь своего же тепла.

Цветы — это было лишнее: фрау Маргит, с тех пор как меня уволили, сделалась шелковая. Она гладила меня по голове, а я от этого внутренне холодела. Я не могла оттолкнуть ее руку — и не могла этого выносить. Иисус ее тоже смотрел на меня, когда она говорила: «Ты должна молиться, деточка. Господь всё понимает». Я ей о капитане Пжеле, а она мне — о Боге. Мне было страшно, что я не совладаю со своими руками и они все-таки ударят ее по лицу.

Новые листья вырастают, когда вянет тело, а вянет оно оттого, что прошла любовь.

Господин Фейерабенд сказал: «Вы слышали, конечно, — дети и сейчас приветствуют как тогда, при Гитлере». Господин Фейерабенд тоже вслушивался в глубину слов. Чао звучало для него как первый слог от Чаушеску.

«Фрау Грауберг еврейка, — сказал он, — но говорит, что она немка. А вы живете в страхе и отвечаете на такое вот приветствие».

Мешок с рекой был не для меня. И ни для кого из нас четверых.

Мешок с окном был не для меня. Он был предназначен Георгу, как выяснилось позднее.

Мешок с веревкой был не для меня. Он был предназначен Курту, как выяснилось еще позднее.

Но в то время Эдгар, Курт, Георг и я этого еще не знали. Надо бы сказать: этого никто еще не знал.

В то время, когда над спортивной площадкой в селе развевался флаг со свастикой, бабушка-певунья донесла группенфюреру на Анниного жениха. Сказала, жених Анны не ходит на построение перед флагом, потому как против фюрера этот парень.

Через два дня из города приехал автомобиль и Анниного жениха забрали. Так он и сгинул.

А Лола висела в шкафу в петле, сделанной из пояса от платья.

А листья у всех у нас есть. Когда перестаешь расти, листья опадают, потому что ушло твое детство.

Но листья появляются снова, когда ты умаляешься, потому что ушла твоя любовь. (Лола).

С тех пор как меня уволили, дни болтались на веревочках случая, раскачивались и опрокидывали меня.

Она пила быстро, словно хотела уйти, как только допьет. Прогнать, подумала я, но как же? Ведь вот она, сидит передо мной, теребит что-то на своем лице. Ну как прогнать, если кто-то уже начал оставаться с тобой?

Когда они спрашивают, в котором часу ты придешь, их на самом деле интересует, сколько времени тебя не будет

Болезни мои, думали матери, они для ребенка вроде петли. Накинешь петлю, он и останется на привязи, хоть и вдали от дома.

Я рассказала Терезе, что такое допрос. Начала рассказывать без всякого повода, так, словно я говорила вслух сама с собой. Тереза двумя пальцами крепко ухватилась за золотую цепочку у себя на шее. И замерла, боясь разорвать цепочку темных подробностей. 1 куртка, 1 блузка, 1 брюки, l колготки, 1 трусы, 1 пара туфель, 1 пара серег, 1 наручные часы. — Я была совсем голая, — сказала я.

Я не купила бы золото, побывавшее между ног у незнакомой женщины.

Все, что было между нами, показалось мне будничным, как кусок хлеба: съели, и всё тут.

Хмельное пойло оберегает башку от недозволенных мыслей, а жратва затыкает рот

Они подчистую сжирали свой запас, разглаживали растянувшиеся пузырями карманы и шли дальше, теперь уже с грузом слив в животе. И никакой внутренний жар не сжигал их дотла. Не в меру вымахавшие дети. Вдали от деревенского дома их внутренний жар вырывался на волю и бушевал при исполнении служебного долга.