Котик Летаев. Крещеный китаец. На рубеже двух столетий.

Истерически.

Когда нету отцовского опыта (сам-то я рос без отца), очень сложно порой сопричастность почувствовать к опыту. Между тем, когда он (этот опыт) рисуется живо и ярко, и ярко и живо граненое слово гвоздем ударяет о мозг, можно самим прикоснуться к заветному опыту, хоть и чужой, и не свой, и какой-то вообще не такой, и как будто его-то и не было.

Пора заканчивать эти бессовестные попытки якобы стилизации - через чур скучно оно получается в своей очевидности приема; да и к чему они, эти все своей искусственностью опошляющие приемы, когда речь идет о житейской трагедии частной семейной жизни: семейный портрет в интерьере дома на Арбате, дома, в котором разлад и раздрай, и не потому, что кто-то хороший, а кто-то другой - нехороший. Просто вот так получилось: разлад, и раздрай, и как-то все не по-семейному.

Чудовищное несоответствие личностей, которые в жизни интимной совсем не должны быть идентичными, но все-таки должны хоть как-то соприкасаться. Опыта жизни под одной крышей и с отцом, и с матерью у меня нет (я - безотцовник), но есть опыт жизни, пусть и бездетный, но в браке. Если соприкосновения нет - брак превращается в брак, в что-то именно что бракованное. Этот ужас семейственной жизни, когда до последнего оттягиваешь момент возвращения домой, потому что там - она. Потому что там - снова скандалы (в библейском значении), снова разлады, раздраи, снова чего-то не то. И не потому, что я неплохой, а она - нехорошая; а просто вот так: и вины ни на ком не виднеется.

Детские воспоминания уже давно выросшего и сделавшего себе имя Бори Бугаева, соединившись с антропософическими его изысканиями, породили гремучую смесь: музыкальный, ритмичный и страшный роман, где рефренами: "гвоздь", "некоторые-которые", "татарские глазки", "времени-бремени", "скифы и персы", ect., ect., ect., ect...
⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀- рисуется дикая, истинно скифская в своем исступлении картина семейного быта, где мама не может, а папа смирился; и маленький Боря Бугаев (который здесь - Котик Летаев), желает распяться, то ли став спасителем семьи, то ли в качестве мести: "Вот я умру, вы все плакать будете..."

Распяться - не в смысле буквальном. Тем более, плачут и так: плачет мама, перетирающая один за другим разноцветные флакончики и плачущая, плакальщица, в сторону кабинетика - так, чтобы папа услышал, - плачет по Питеру, плачет по Котику; плачет и Котик, который все видит, не все понимая, но - воспринимая и видя, что папа и мама - несчастны; нянечка-немочка плачет. Папа не плачет, но он - удаляется. Удаляясь, чинит свой карандашик, считает-считает, как будто бы дела и нет. Но видно, что есть. И видно, что ранен он сильно, как Котик, как мама, как нянечка-немочка.

Если б не форма, которую многие воспринимать не хотят и не смогут, я бы давал эту книгу всем молодым семьям, как страшное напоминание: сам имел опыт внутрисемейного разобщения, слава Богу, что хоть без детей. Дети склонны вину принимать на себя, что ужасно. И в ветхо- и новозаветных страданиях Котика виден надрыв и истерика детского сердца, явно любимого, но не береженого.

И все равно выглядит как дилетантские упражнения в стилистике. Ну и пусть. Когда много боли, мы боль прикрываем стилистикой, отмахиваясь:
⠀⠀⠀⠀⠀- Вот, дескать, такие вот опусы, модернизм-с, господа, дело сложное-с, тут сразу и не разберешь...
Все тут разберешь. Детское сердце - больное, измученное.

Первый том осилила кое-как, второй и третий будут ждать, когда у меня появится время и желание на такое тягомотное чтение... В это надо погружаться полностью, целиком, и напрочь исчезнуть для внешнего мира. Почему? Потому что трудно построены все предложения - неестественные для русского языка обороты и очень часто не на те места ставятся члены предложения. ОЧЕНЬ много точек с запятыми ( в смысле - не просто точек и просто запятых, а именно вот этого пунктуационного знака - точка с запятой). Уже одно это "внешнее" - плохое построение фраз и огромный переизбыток ненужных знаков препинания - сильно затрудняет чтение, да и просто раздражает (хочется сказать: "Послушай, Белый, побаловался - и хватит. Пиши нормально!"). Но не радует (меня лично) и "внутреннее" - сплошные переживания Бореньки. Окружающих практически не видно. Так, проходят в тумане некие фигуры... Вообще, читала только ради этих вкраплений туманных фигур - интересуюсь тем временем. Но хотелось бы почитать этот трехтомник в виде перевода на нормальный русский язык - ясный и понятный.

Представьте себе книгу, написанную таким языком: «Многообразие положений сознания относительно себя самого всё танцует, бывало, безОбразным, веющим смыслом: летает своим многокружием, как яснеющим диском, во мне; и – размыкается дугами; мысль течёт выстрелом странных ритмов; вздрагивает всё моё существо: безответно, мгновенно взрывается, не разрешается образом; и – улетает сквозь окна».

Итак, знакомьтесь: проза Андрея Белого. А именно – «поэма в стихах», или «симфоническая повесть» «Котик Летаев», первая часть задуманной, но полностью не реализованной эпопеи «Моя жизнь». Поскольку это первая часть, повествуется в ней о детстве героя, и уже здесь проявляется необычность, революционность замысла: детство начинается не с того времени, когда герой уже вполне осознаёт себя, и даже не с момента рождения. А откуда же? Из той точки, в которой ещё «не было разделения на «Я» и не – «Я», не было ни пространства, ни времени». Из точки шеллингианского тождества бытия и мышления, природы и духа, объекта и субъекта. Это Разум, Абсолют, может, Бог – не суть важно, как это назвать. Важно то, что подлинное начало индивидуального существования человека для Белого – это миг его отпадения от этой абсолютной первосубстанции. С этого момента и обязан начинать повествование подлинный биограф.

И Белый начинает. С высоты прожитых лет он вспоминает и, вероятно, реконструирует первые ощущения пребывания в теле, первые проблески пробуждающегося в толще материи «Я», мучительно вырывающего себя из исконной неизречённости. То, что станет воплощением высшего Разума, его земным отблеском, вынуждено плавать в океане «безОбразного бреда», «набухая в никуда и ничто», переживая «натяжение ощущений», пока не родится первое «подобие: переживающий себя шар; многоочитый и обращённый в себя, переживающий себя шар ощущал лишь – «внутри»; ощущалися неодолимые дали: с периферии и к... центру». И всё это начинается в лоне матери, в том первообразе природы, из которого и отделяет себя индивидуальная материя, чтобы создать материальные условия для отделения индивидуального духа.

Океан бредов кипит, «перекипает сознанием облитое тело», и образуются «накипи» – первые образы будущей жизни – предметы и мысли. По Белому, «мир и мысль – только накипи: грозных космических образов; их полётом пульсирует кровь; их огнями засвечены мысли; и эти образы – мифы». Так у человеческой жизни обретается ещё один план – исторический: человек в своём личностном становлении как бы проходит через те же стадии, что и всё человечество, и первая из сознательных стадий – мифологическая. «Мифы – древнее бытие: материками, морями вставали когда-то мифы; в них ребёнок бродил; в них и бредил, как все: все сперва в них бродили: и когда провалились они, то забредили ими... впервые, сначала – в них жили. Ныне древние мифы морями упали под ноги; и океанами бредов бушуют и лижут нам тверди: земель и сознаний; видимость возникала в них; возникало «Я» и «Не – Я»; возникали отдельности».

Однако эти «моря», наше «роковое наследие», никуда не исчезли, и до сих пор «изрывается сознание в мифах ужасной праматери». По сути, речь здесь в поэтической форме идёт о чём-то вроде бессознательного, причём скорее коллективного, чем индивидуального. Не случайно психоанализ в своих попытках дойти до самого глубокого лежащего под нашим «Я» слоя реальности всегда обращался к мифам, в которые бушующая стихия бессознательного так легко отливается, в образах которого живёт где-то рядом с нами, предлагая нам готовые формы и архетипы. Последующая история и человека, и человечества – это упорное строительство «мысли-ковчега», на котором можно плыть в рационализированный мир, не забывая, однако, о том, что «роковые потопы бушуют в нас (порог сознания – шаток): берегись, – они хлынут».

И герой, маленький мальчик Котик Летаев, плывёт в своём мысле-ковчеге, который с каждым годом всё дальше удаляется от «бредов» к «космосам» и всё крепче отливается в жёсткие формы сверхиндивидуальных понятий. Вместо первоначального шара, коим было переживающее себя неразумное тело, порождаются бесчисленные новые шары, в которые, расширяясь, превращаются «точки сознательных мигов», но затем, увы, постоянно разлетаются на осколки от регулярных вторжений неразумия в самых разных образах (один из самых ярких таких образов – старуха). Первые годы жизни человека – эпоха нетвёрдости, неустойчивости, отката назад и упрямого движения вперёд.

И ещё это эпоха феноменов, когда сознание уже способно воспринимать внешнюю картину происходящего, но пока не может зафиксировать его сущность, смысл. Книга Андрея Белого полна таких вот описаний феноменов, способных порадовать ищущего «протокольных», внесущностных предложений позитивиста или грезящего о полной феноменологической редукции гуссерлианца. Вот как, например, Белый описывает восприятие Котиком Летаевым игры на рояле: «тётя Дотя садится к огромному, чёрному ящику; открывает в нём крышку; и одним пальцем стучит мелодично по белому, звонкому ряду холодноватеньких палочек». Ещё нет рояля – есть только чёрный ящик, нет клавиш – есть белые палочки, нет игры – есть стук, нет музыки – есть «то-то что-то тё-ти-до-ти-но». Поэтому каждый человек есть первый человек, Адам, на которого возложена задача называния вещей мира, как только эти вещи обретут в сознании образ, форму, функцию и связи с уже познанным миром. Так твоим достоянием становится понятие – «смысл любого душевного взятия», то есть человеческое отвоевание у мира очередного его изначально безымянного элемента. И мир становится всё более знакомым, всё более твоим, всё более оформленным – отлившимся в символические формы и застывающим в них.

Постепенно, говорит Котик Летаев, «я стал жить в пребывании, в ставшем (как ранее я жил в восстановлении); в нём держу нить событий; не всё ещё стало мне; многое установится на мгновение; и потом – утечёт». Мир, словно для подкрепления первичных интуиций, предлагает Котику готовые философские концепции, и вот уже «с Анаксимандром мы ведаем беспредельности; Эмпедокл бросается в Этну; я – падаю в обморок». Гераклит, разумеется, успокаивает: «Всё – течёт». Но Котика мир так просто не поймает, это Котик протянет в космос свои ощупи, а не только космос – к нему: «В эту давнюю пору разыграна и разучена мною: вся история греческой философии до Сократа; и я её отвергаю. Перечитывая «Историю греческой философии»: – Нечего её изучать: надо вспомнить – в себе».

Какова же цель такого воспоминания? Разум должен вернуться к своему истоку, от которого однажды отпал в отдельность, и этим преодолеть свою ложную индивидуальность, ощутив метафизическое единство не только с людьми и материальным, зримым воплощением космоса, но и с Абсолютом.

"На рубеже двух столетий" Андрея Белого - еще один образец прекрасных и удивительных мемуаров о жизни Серебряного века. Точнее в этой книге, которая является первым томом трилогии, мы оказываемся на самом пороге эпохи: в Поливановской гимназии, где учится кроме Белого и будущий вождь символистов, эксцентрик Валерий Брюсов, в гостиной семьи Бугаевых - среди профессоров-математиков - интеллигентов и больших чудаков, и, конечно, у их соседей - Соловьевых, где перед нами встают фигуры таких превозвестников декаданса, как, напиример, Владимир Соловьев.

В этих воспоминаниях автор - уже не молодой эксцентричный автор романов "Симфония" и "Петербург", это взрослый, мудрый, многое переживший человек. Мемуары писались ближе к 30-м годам, когда жизнь и страна совсем переменились, и Андрей Белый, как будто сам ощущает себя "ископаемым" чудом из другой эпохи. В тексте намного меньше эксцентрики, чем в ранних текстах поэта, хотя стиль все равно очень узнаваемый. Книга читается легко: все ждешь снова чудовищного нагромождения знаков препинания, звуковых игр и экспериментов, как в "Петербурге", но их нет)

По содержанию "На рубеже двух столетий" охватывает детство и юность поэта, вплоть до учебы на естественном факультете университета, основное место событий: Москва. Поражает объем книги и скурпулезность в описании всяческих мелочей и деталей. Кроме того, открывается, что Андрей Белый помнит себя с очень малого возраста и повествование удлинняется на описание смутных воспоминаний этих лет. А образы профессоров и родителей поэта такие яркие и чуднЫе, что невольно закрадывается мысль, что Белый сочинил половину книги и, более того, сам же в эти сочинения поверил.

Кроме основного текста, к книге прилагаются очень пространные примечания и фотодокументы. Будьте готовы к сосредоточенному и вдумчивому чтению.

Этот роман автобиографичен, и он по своей форме тоже симфония, тоже со своим неярким местами ритмом, но я бы не советовал его читать, если вы не любите Белого в достаточной степени, и ещё для прочтения важна биография Белого, и легче будет осознаваться сюжет, если вы знаете его биографию, особенно детство и юность. Сам же роман описывает жизнь ребёнка его глазами с момента до рождения ещё и по пяти-шестилетний возраст. Описывает красиво и приятно детское мышление, но не какого-то n-ного ребёнка, а именно самого Белого. 

Небольшая эта книга тем не менее читается, как многие замечают, трудно. Но это оттого, что мы, приученные вычитывать ясные слова, события ими выражаемые, характеристики и прочие сведения, слегка припорошенные средствами художественной выразительности, совсем не обладаем талантом со-творческого чтения. Андрей Белый - автор, который требует этого сотворчества в огромной степени. Не только "Котик Летаев", но и программный "Петербург", даже и поэзия Белого остаются непостижимыми для огромного числа читателей, в том числе искушённых и готовых к трудностям художественного текста. Возможно, к Белому стоит подходить постепенно, и это тот редкий случай, когда биография автора важна не меньше его произведений. Мистик по мироощущению и символист по литературному направлению, Белый не прибегал к сугубо фантастическому сюжету, однако многим его произведения кажутся фантастическими. Всё оттого, что Белый прозревал глубоко суть вещей, их нездешнюю суть, надмирную, что ли. Он верил, что человек приходит не из пустоты, что он не начинается и не кончается, но мироздание словно бы обволакивает его своим коконом, и может быть, этот кокон только видоизменяется. Младенец приходит в мир не чистым белым листом, чтобы только впитывать и научаться, нет - он помнит всё то, что с ним было до рождения, и в новом своём существовании он прозревает всё гораздо глубже, чем видится взрослым, поскольку у него уже есть свой опыт, свои переживания, пополняемые едва ли не каждое мгновение (в отличие от довольно расслабленных в этом отношении взрослых). Об этом "Котик Летаев". Сложные фантазии и непроходимые мыслью, казалось бы, художественные образы, тем не менее, взяты живьём из детской памяти самого Андрея Белого. Автор этот уникальный и - гениальный. Но это особый гений, и не каждый, конечно, готов с ним встретиться.
Я и сама всё время поражаюсь этой фигуре в истории русской словесности, но - признаюсь - трудно вживаюсь в текст Белого. И проза и поэзия его словно бы находятся в разреженном пространстве, и воздуху (или просто духу) часто не хватает. Боюсь, это не вполне понятый и недооценённый автор. Но читать его, перечитывать и стараться понять стоит. А "Котика Летаева" стоит вдвойне, поскольку это тренировка и для воображения, и - пафосно говоря - для души: прорваться в неведомые, кажется, а на самом деле до боли знакомые слои.
Оценку 3 я ставлю в данном случае скорее себе, нежели тексту - степени сотворческого чтения в отношении "Котика Летаева".
Возможно, перечитаю в скором будущем в какой-то более спокойный и здоровый момент. Это произведение требует полной сосредоточенности и вовлечённости (готовности вовлечься) читателя.

Хотелось бы сперва начать так – слово – великое слово. А потом признать, что данное произведение трудно читать. Возможно основная задумка, написать взрослому с точки зрения ребенка? Не очень удачная идея, потому что читателю сложно понять, о чем именно идет речь в тексте. Не всем подойдут «небылицы Белого». Непонятный набор фраз и образов, вынуждал не отдаваться чтению спокойно, а полагать о ком вообще идет речь и как собственно выглядит человек которого описывают или обстоятельство, место. Тяжелый текст с обилием фантазийных описаний, где нужно читателю трудиться, чтобы отделить фантазии автора-ребенка от реальности, происходившей вокруг него, порой это вообще не представляется возможным сделать.
Иногда возникало ощущение, что автор недостаточно образован или взялся за дело, за которое лучше бы не брался вовсе. Я соглашусь с Маяковским, что это не понятно написано и повторюсь, что действительно временами становится не ясно, какие образы и фигуры описывает автор, но его эмоциональные впечатления настолько громоздкие, противоречивые или неловкие, что весь текст рушится. Текст очень перегружен образами. Описываемые явления, он обволакивает фантазией, выдавая ее за истину, что мешает воспринять окружающую его действительность. На самом деле его произведение напоминает фантазию, подпитанную бредом, собственно он и сам пишет: «уже привыкнув к действительности,? все боялся я, что она утечет от меня и что буду я – без действительности: вне действительности разовью миры бреда». Сложно читать, т.к текст пестрит такими оборотами, например: «что от меня отвалилось и на чем улетучились сны, прилипая обоями к укрываемым комнатам». Слишком нагромождено и как-то не по-русски.
Автобиография с точки зрения взрослого человека о своем детстве, детстве нервного мальчика с богатым воображением.