Дань псам. Том 1

Справедливость столь слаба. Побеждают всегда испорченные, а чистые сердцем терпят поражение и отшвыриваются в сторону. Алчность и жульничество торжествуют над состраданием и ответственностью.

Бог умирает со смертью последнего, кто в него верит.

Причины отказа, в сущности, не важны. Привкус боли и обиды, горький и безжизненный, от этого не меняется и все так же отравляет душу.

Всегда найдутся те, кому подмигивание — оскорбление, улыбка — обида, а юмор — повод для ненависти, ведь смех — это скрытое презрение.

Необходимость существует. Признавая её существование, необходимо признать и то, что ради неё нужно сделать всё необходимое. Единственный достойный выбор — трудный выбор.

Рай принадлежит невинным. И поэтому он был, есть и остается... пуст. Что, собственно, и делает его раем.

Первый закон многообразия — его единообразие. Цивилизация есть механизм управления многообразием и контроля над ним. Чем цивилизованней нация, тем единообразней её население, пока не наступает закат данной цивилизации и многообразие не вступает с единообразием в войну. Первое делается все менее управляемым, все безумней в своих крайностях, последнее же стремится усилить контроль, пока это не приводит к самой дьявольской тирании.

И почему те, кто придерживается здорового образа жизни, пьют мерзко пахнущие настои, едят сырое и приготовленное да соблюдают режим, единственное предназначение которого — точить кости да источать мускулы, а выглядят сии апологеты всего чистого и полезного все как один тощими, бледными до бескровия, с валунами, колыхающимися в горле и водянистыми глазами, полыхающими праведным превосходством, да еще и ходят, как дерганые аисты, и мочатся водой настолько прозрачной, что ее можно заново пить?

Почему глупые смертные отмеряют отрезки до своей гибели, тратят жизнь на простые развлечения, продолжая упорно верить, что деяния имеют значение, что мироздание и боги в нем сидят и оценивают каждое решение, принятое или не принятое?

Когда на поле боя сходятся две могущественные силы, контролировать их невозможно.

У некоторых из нас имеются амбиции, а вместе с ними — склонность видеть себя значительными и величавыми, но в конце все это ровно ничего не значит.

Сколько не борись, рано или поздно потерпишь неудачу. Победы не бывают ни истинными, ни даже чистыми. Триумф — лишь успокоительная ложь, на поверку он всегда оказывается эфемерным, пустым и кратковременным.

В завоевании будь как цунами, в правлении — как легкая рябь.

Если хочешь прочно удержать вражескую территорию, хватка твоя должна быть скрытой — и сжимать в кулаке только самый центр местной власти. Таким образом, непосредственно контролировать следует лишь кучку правителей, всем же остальным — купцам, пастухам, фермерам, ремесленному люду — нужно продемонстрировать преимущества нового порядка, и как можно быстрей.

Есть принесенная богу вера проистекает из эгоистических желаний, она ничуть не лучше самой примитивной алчности. Если вручить свою душу богу означает отказаться от свободы воли, то такая душонка ничего не стоит, она добровольно отдает себя в рабство, поскольку свобода — и связанная с ней ответственность — для неё хуже проклятия.

Надежда на благословение, на покой, на то, что нечто большее, чем молящийся, остановит на несчастном свой взгляд и даже решит изменить реальность, чтобы пойти навстречу его нуждам. Не являются ли молитвы попытками заключить сделку? И жалобным обещанием выполнить собственную её часть?

Если у тебя осталась хотя бы капля совести, невозможно забыть о совершенных преступлениях, о крови у тебя на руках, об откровенном безумии тех времен, когда честь сделалась ложью, долг — кляпом, чтобы затыкать другим рты, и даже отвага оказалась грязной и дурно пахнущей. Неожиданно обнаруживается, что против несправедливости нет никакой защиты, от неё нельзя укрыться в воспоминаниях о праведном прошлом.

Загнать ребенка в рабство — значит убить творца, выжечь каленым железом все чудеса, всю фантазию, вьюрком порхающую с ветки на ветку, ради бездушных прихотей взрослых. Те, кто идет на такое, мертвы внутри, лишены ностальгии по ярким переливающимся цветам, мягким, томящим, полным горько-сладкой тоски. Они мертвы внутри, но также мертвы и снаружи. Ходячие трупы, испытывающие, как и всякий мертвец, лишь холодное презрение ко всему живому, теплому и дышащему.

Все замыслы и уловки взрослых суть лишь бледное воспоминание о детстве и тех чудесах, что рождаются из хрупкого союза разума с познанием. За каждым лицом скрывается рассказ, стилизованный под легенду. Статуи в нишах угрюмо и безразлично смотрят на прохожих. Их закоснелый ум слишком глубоко погряз в страхах и привычках.