Ведьмин вяз

Один из недостатков молодости в том, – вдруг ни с того ни с сего произнес Хьюго, – что ты вечно волнуешься по пустякам.

В нем была дырка, я сунул туда палец, вытащил, сперва подумал, что это огромная скорлупа, типа как от страусиного яйца. Эта штука пахла землей. Я хотел бросить ее в стену, чтобы разбилась. А потом повернул и увидел зубы.

для меня тот вечер стал поворотным моментом, изъеденным ржавчиной засовом на двери, разделяющей “до” и “после”, подставленным украдкой волшебным стеклышком, из-за которого все, что по эту сторону, приобретает мутный оттенок, а по ту – сияет так мучительно близко, нетронутое, неприкосновенное.

Когда я лежал в больнице, пациенты часто обсуждали, что будут делать, когда выйдут отсюда (поедут на турнир по покеру, в путешествие по греческим островам, закажут себе эскортниц), но говорили об этом в основном те, кто был навсегда обречен остаться в больнице, те же, у кого и правда был шанс выйти, будущую жизнь во внешнем мире представляли себе с трудом.

Всегда надеешься на чудо, на то, что выпадет еще один шанс. Недели спустя откопайте меня из-под обломков землетрясения, с ног до головы в белой пыли, как статуя, с протянутой слабой рукой, поднимите меня повыше, чтобы все видели: это моя победа. Вытащите меня из реки, течение которой несет меня, как водяного, верните к жизни, полумертвого, бездыханного, и я, закашлявшись, выплюну воду. Я везучий парень, и удача мне не изменит.

Меня не взяли даже в статисты, со мной обошлись как с реквизитом, который нужно унести прочь, чтобы не путался под ногами у занятых людей, как с раздражающей игрушкой, которую не выключают, чтобы та разрядилась и не трепыхалась, когда дойдет до дела.

Но некоторым очень хочется верить, что если с кем-то что-то стряслось, значит, он получил по заслугам. Им в голову не придет, что рак бывает и у некурящих.

... кто сохранил лишь простейшие функции, жидкости и телесный смрад, бесстыдно выставленные напоказ...
...

Дорога к дому Хьюго действительно выглядела так, словно являлась тут два раза в месяц по четвергам, и только тем, у кого в кармане был волшебный талисман, в остальное же время была невидима, а уехавший тут же ее забывал.

Я же должен делать твою жизнь лучше. А не хуже.

Жизнь, по которой я так беззаботно скакал, абсолютно не пересекалась с той, другой, что катилась своим чередом во мраке подземелья, в голове моей они не стыковались.

Я привык считать, что в целом мир – безопасное место, если, конечно, не выкинешь какую-нибудь сумасбродную глупость, ну типа сядешь на героин или переедешь в Багдад. Судя же по тому, что говорили эти парни, все это время я весело скакал по минному полю: стоит порвать с девушкой или подстричь газон в неурочный час – и бабах!

От великих потрясений трескаются скалы, сдвигаются тектонические плиты и пейзаж меняется до неузнаваемости.

Меня убивала мысль, что отныне во мне будут видеть кого-то другого. Не такого же человека, как все, не меня самого, а гея. И если я скажу какую-нибудь гадость, то не потому что у меня есть на это основания, или настроение выдалось паршивое, или я всегда был хамом и сволочью, а потому что все геи говнюки. Если расстроюсь, так опять же никакой веской причины нет, просто геи такие чувствительные.

Я вошел в больницу, и меня как волной окатило. Ничего тут не изменилось: неумолчный размытый шум, духота, но сильнее всего запах, густой слой дезинфектанта поверх грязи, выделений сотен тел, болезней и страхов, запертых в тесноте. Виртуозное орудие, созданное специально для того, чтобы лишить вас человеческого подобия, выпотрошить до оболочки, которая согласится на что угодно в обмен на призрачную возможность однажды вырваться отсюда в мир живых.

Когда происходит что-то плохое, единственное, что можно сделать, – я сейчас не только о тебе, а вообще – это отойти в сторону. А не говорить, мол, ничего страшного, сейчас я этим займусь и все исправлю. Так не бывает.

Происходящее тревожило меня до глубины души, как если бы я вдруг взглянул на мир сквозь искажающий темный лист прозрачного пластика и теперь не мог понять, какой из двух миров настоящий.