Ґолем

В нас продолжают жить темные закоулки, загадочные проходы, слепые окна, грязные дворы, шумные кабаки и тайные ресторанчики. Мы идем по широким улицам новых кварталов. Но наши шаги и взгляды неуверенны. Внутри нас самих, мы еще дрожим, как в старых улочках нищеты. Наше сердце еще не прошло работ по очищению. Старый нездоровый еврейский квартал, который мы носим в себе, гораздо более реален, чем новый чистый город, окружающий нас. (с) Франц Кафка.

Пытаться объективно анализировать «Голема» - значит убить всю его романтику. Не хочу я ваших соотношений с ошибками того времени. Я просто хочу окунуться в темный уголок человеческой души и тайно наслаждаться им, боясь быть замеченной и выставленной на всеобщее презрение. Хочу пошататься по грязным гетто, где каждый человек окружен обманами и интригами.

Хочу зайти в старый кабачок и пропустить пинту-другую в окружении пьяниц, шлюх, сутенеров и неудавшихся интеллигентов.

После чего, изо всех сил борясь с опьянением, попытаться не натворить опасных дел, чтобы не попасть в нашу мрачную, но уютную тюрьму,

как Атанасиус Пернант. Ох, Пернант!.. Сколько времени прошло, а мы до сих пор все помним. Разве мы с тобой не похожи? Разве, как и ты, не заперты мы в темнице своей души, сидя лицом к лицу со своим Големом, в этой холодной камере, откуда нет выхода? Разве в нашей Праге, как и в твоей, люди не одержимы? Разве наши Розины не воплощают похоть, стерьевщики – алчность, студенты – злость, а наши Лойзы и Яромиры любовью и ревностью не шагают рука об руку? После перестройки здесь стало так трудно дышать: эти чистые улицы, светлые закоулки, добродушные граждане пугают меня. Смотря на них, я понимаю, что это не моя жизнь. Верните мне мою мрачную дождливую Прагу. Верните мне меня.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Это нечто, скажу я вам. Чрезвычайно мистическая вещь. О, это вам не добренькое волшебство милашки Роулинг, тут сила куда более мощная, из глубин мироздания, из недр духа. Меня проняло аж до самых костей, и в некоторые моменты... не поймите меня превратно, - я читала эту книгу как самую достоверную из всех, когда-либо читаных. Может и я сошла с ума?

Конечно, по началу было тяжеловато. Я путалась и вязла в сумраке... сновидений? Бреда? Галлюцинаций? "Кафка какая-то," - бурчала я про себя. Для тех, кто не в курсе, для меня это что-то вроде ругательства, обозначающего что книга находится где-то за гранью добра и зла, то бишь - моего понимания. Но чем ближе был финал романа, тем легче мне дышалось промозглым воздухом сумрачного гетто, понятнее становились архетипичные герои, глубже и острее задевали переживания главного героя. И вот наконец он. Финал. И пусть мое "Браво" несмолкаемым эхом звучит в ушах Густава Майринка.

Отдельного упоминания достойны язык и стиль романа. У меня было посюсторонее ощущение: мне грезилось, что я читаю неведомого мне доныне русского классика, ибо невозможно себе представить настолько щедрый и богатый переводной роман. Именно восхитительная изысканность и при этом легкость языка с первой же строки втащили меня в эту неприглядную реальность узких и грязных улочек еврейского гетто.

Кстати, о гетто и Праге. Бытует мнение, что этот роман окунается в атмосферу Праги. (Скажу по секрету, именно поэтому я и взялась его прочесть именно сейчас). Сдается мне, что он погружают в свою атмосферу, ну или уж в крайнем случае - в атмосферу этого самого гетто, но не Праги. Впрочем, поживем - увидим.

О героях сказано многое, досказывать обстоятельно и толково у меня, наверное, не получится. Я роман именно прочувствовала и дабы не разрушить таинство иллюзии воздержусь от голого препарирования.

Мне всё ужасно понравилось и... я мало что поняла в этом романе, я в него просто провалилась, просто упивалась чтением, вернее слушаньем книги: низкий бархатный голос любимого исполнителя целиком погрузил меня в атмосферу мистической Праги, обветшавшего еврейского гетто, "загадочной легенды о призрачном Големе, искусственном человеке, которого однажды здесь, в гетто, создал из стихий один опытный в Каббале раввин, призвал к безразумному автоматическому бытию, засунув ему в зубы магическую тетраграмму".

Но история не о глиняном истукане, а о человеке, который странным образом получает имя Атанасиус Пернат. Пернат не помнит прошлого, его личность формируется через встречи и видения. Вернее он получает не имя, а шляпу с именем и начинается фантасмагория. Пернат или кто-то другой с именем Пернат, резчик камей и реставратор, его жизнь внезапно превращается в череду мистических видений и странных совпадений. Сюжет строится как цепь эпизодов‑видений, где реальность и сон переплетаются.

Герой сталкивается с загадочными персонажами: раввинами, оккультистами, мошенниками, переживает пророческие сны и галлюцинации, оказывается втянут в интриги, связанные с наследством, предательством и древними ритуалами. События иногда повторяются, балансируя между духовным и материальным, реальным и иллюзорным, обрастая новыми смыслами, а границы между прошлым и настоящим размываются. Финал оставляет пространство для интерпретаций.

Повсюду в романе рассыпаны символы еврейской мистики: магические печати, буквы алфавита как ключи к тайнам, то вдруг промелькнёт христианская символика или отсылка к Евангелию, но все они переосмыслены, переозвучены, перепрошиты и общая картина становится не просто мистичной, а сюрреалистичной. Если Прага предстаёт лабиринтом, где улицы, дворы и дома хранят память о веках, то гетто представлено замкнутым миром, где время течёт иначе и течёт ли оно?

Голем для персонажей книги это что-то внутреннее, он становится частицей их самих, отражающей их собственные тёмные стороны, и встреча с ним это испытание, ведущее либо к разрушению, либо к прозрению. Роман часто озаряется лунным светом и тот проникает повсюду и в тюремные камеры, и в кабачок, в окна домов, растягивается на полу, на кровати или на мешке с соломой. У меня вообще было ощущение, что всё происходит ночью, где-то во мраке, с редкими просветами.

Роман глубокий, мудрый, стильный, он очень загадочен и не прост. Я, конечно, удивлюсь, если кому-то он может показаться просто увлекательным триллером или ужастиком, а не наполненным мистическими и философскими смыслами произведением, но степень загадочности в нём такая высокая и этим притягательная, что я понимаю современников романа, которые в начале 20 века зачитывались им как блестящим остросюжетным бестселлером в духе Эдгара По или Анны Радклиф. Я и сама им так зачиталась. И это не помешало мне восхищаться его глубиной и красотой.

Однажды на безлюдной площади я увидел, как большие клочки бумаги… в безумной ярости вихрем кружили и преследовали друг друга, как будто сами себя приговорили к смерти. Через мгновение они вроде бы успокоились, но вдруг ими снова овладела бессмысленная злоба, и в безумном бешенстве они стали бушевать, забиваться в закоулки, чтобы заново разлететься в разные стороны и, наконец, исчезнуть за углом. … Тогда во мне возникла смутная догадка: что, если мы, живые существа тоже… похожи на такие клочки бумаги?.. что, если жизнь в нас не что иное, как загадочный вихрь? Тот самый ветер, о котором в Библии сказано: знаешь ли ты, откуда и куда он идет?