Сад

Она покачала пустые руки и тихонько,ласково, на одной ноте, запела – а-а-а! а-а-а! Мейзель осторожно положил ребенка в колыбель, подошел к Борятинской и отпустил ей короткую, сильную пощечину. Голова княгини мотнулась, Танюшка ахнула и снова перекрестилась.

И что же? Жизнь прошла. Теперь она сама мать. И не скверная мать. Она любит свое дитя – пусть всего одно, последнее, но Господь милосерден и не сводит такие мелкие счеты. И что с того? Что исправила ее любовь? Чему помогла? Исцелила хоть один пальчик горемычный?

Впрочем, отец он был нежный. Лизу и Николеньку почти не секли до трех лет, да и после – редко. Они и без этого росли тихими, почтительными – где-то там, во втором этаже, на своей половине. Борятинская иногда – в бальный сезон или если визитов было особенно много – даже забывала, что у нее двое детей.Что они вообще есть. Они и не болели, кажется, вовсе. Во всяком случае, она не помнила, чтобы ей об этом докладывали.

А когда хватились – кто входил? кто выходил? – ничего так и не добились, и на полу не было ни следочка –ни человечьего, ни звериного, только пара прошлогодних листьев лежала на мраморной плитке – ссохшихся, будто обугленных,завернувшихся по краям.

А еще нет нет да и выгадывала – быстро, будто кусок со стола воровала, – что и как будет, когда... Князь ведь – и года не пройдет – как наново женится. И конец всему тогда – власти, покою, уважению.

Нет ничего страшнее для человека, чем праздность и уныние.

Радович с детства привык видеть, а не обладать, и видеть было куда большее наслаждение.

Желать по-настоящему можно было только невозможного.

Конечно, Мейзель знал, что рано или поздно она выйдет замуж. Знал и хотел этого – не блестящей партии, просто – хорошего брака, дружеского, детного, теплого, которого желал бы и самому себе. Два сильных взрослых человека, честно идущих по направлению к смерти. Рука об руку. Нога в ногу. Каждый старается, чтобы другому было хоть немного легче на этом пути.

Материнство калечило женщин страшнее, чем мужчин война. Вынашивание младенца, роды, кормление – всё это было громадной, непосильной работой, и Мейзель не раз видел, как работа эта стремительно оглупляет женщин – и богатых, и бедных. Любых. Их разум был странным образом связан с маткой, хотя Мейзель так и не понял, как именно.

Ради лошадей надо было пожертвовать садом. И она пожертвовала.

Забрать ее с собой. Выкупить. Жениться. Умереть от счастья. Прямо сейчас. На ней. Ради нее.

Вкусно пахло дымом — печным, угольным, и Радович с удовольствием прибавил к этому еще и свой дымок — папиросный.

Что там Шамиль и покорение Кавказа по сравнению с этой женщиной, что сидит на смятой постели, и смеётся, и ест ржаной хлеб и холодное мясо, которые он сам украл для неё, сам добыл - своими руками...

Дай мне детей, а если не так, я умираю.

Самодержавие ненавидел, а снег любил.