I Know Why the Caged Bird Sings

Их так и грела праведность бедняков и исключительное положение угнетенных. Пусть у белых есть деньги, власть, сегрегация, сарказм, огромные дома, школы, газоны как ковры и книги, а самое-самое главное — пусть у них есть их белая кожа. Пусть я буду робким и низменным, пусть в меня плюют, пусть меня притесняют на этом кратком этапе — зато потом не придется целую вечность поджариваться в адском пламени. Никто и никогда не признавался в том, что христианам и прочим любвеобильным людям нравится представлять себе, как Дьявол будет до скончания времен вертеть их обидчиков на своем вертеле над пылающим огнем, в серной вони.
Но именно так сказано в Библии, а она не ошибается.

Человек, плохо представляющий себе, из каких факторов состоит угнетение, предположил бы, что новоприбывшие чернокожие отнесутся с сочувствием к согнанным с мест японцам и даже окажут им помощь. Особенно в силу того, что они (чернокожие) на собственном опыте знали, что такое концлагерь, поскольку много веков жили в рабстве на плантациях, а потом — в хижинах для батраков. Однако ощущение единства отсутствовало напрочь.
Новоприбывших негров зазвали сюда с захиревших сельскохозяйственных земель Джорджии и Миссисипи наёмщики с военных заводов. Возможность жить в двух- или трехэтажных многоквартирных домах (они мгновенно превратились в трущобы), получать в неделю двух-, а то и трехзначную сумму их полностью ослепила. Они впервые в жизни смогли возомнить себя боссами, богатеями. Могли позволить себе платить другим, чтобы те их обслуживали: прачкам, таксистам, официантам и пр. Кораблестроительные верфи и заводы по производству боеприпасов, возникшие и расцветшие с началом войны, говорили этим людям о том, что они нужны и даже востребованы. Для них это было совершенно неведомое, но очень приятное состояние. С какой же радости они стали бы делить свою новообретенную, кружащую головы значимость с представителями расы, о существовании которой они раньше и не подозревали?
Еще одна причина равнодушия к выселению японцев была менее очевидной, но ощущалась на более глубоком уровне. Японцы не были белыми. Глаза, язык и традиции противоречили белому цвету их кожи и доказывали их темнокожим преемникам, что поскольку их можно не бояться, то и считаться с ними не стоит. Все эти представления рождались подсознательно.
Никто из членов моей семьи и друзей ни разу не упомянул про исчезнувших японцев. Как будто они никогда не жили в нашем доме и ничем тут не владели.

Малограмотные белокожие южане в полной сохранности доставили на Запад из Арканзаса и из болот Джорджии все свои предрассудки. Бывшие фермеры-чернокожие не оставили дома недоверие и страх перед белыми — то, что история внушила им на своих трагических уроках. Представители двух этих общин вынуждены были трудиться бок о бок на военных заводах, взаимная неприязнь нарастала и нарывами вскрывалась на лице города.
Любой уроженец Сан-Франциско готов был поклясться Золотыми Воротами, что в их охлажденном кондиционерами городе нет никакого расизма. Увы, он бы кардинально ошибся.

За месяц мой образ мыслей изменился настолько, что я сама себя с трудом узнавала. Безусловное приятие со стороны сверстников не оставило и следа от прежней неуверенности. Странное дело, но эти беспризорники, пена военной лихорадки, показали мне, что такое человеческое братство. После того как мне довелось разыскивать на продажу небитые бутылки вместе с белой девчонкой из Миссури, мексиканкой из Лос-Анджелеса и негритянкой из Оклахомы, я никогда уже не ощущала себя изгоем человеческой расы. Отсутствие критики — оно было обычным делом в нашей разношерстной компании — произвело на меня сильное впечатление и на всю жизнь задало для меня тональность терпимости.

В мозгах у белых и чернокожих истории о нарушении закона взвешиваются на разных весах. Мелкие правонарушения негритянская община осуждает, при этом многие ее члены тоскливо гадают, почему чернокожие так редко обворовывают банки, присваивают чужие деньги и проворачивают махинации с профсоюзными фондами. «Мы — жертвы самого масштабного грабежа во всей человеческой истории. Жизнь стремится к равновесию. Так что теперь нам не зазорно грабить по мелочи». Это убеждение особенно близко тем, кто не в состоянии конкурировать со своими согражданами на законном основании.

Мое образование и образование чернокожих из моего круга сильно отличалось от образования моих белых одноклассников. В школе все мы изучали, что такое причастия прошедшего времени, но дома чернокожие учились коверкать грамматику и упрощать синтаксис. Мы прекрасно осознавали пропасть, лежавшую между письменным словом и живой речью. Мы учились выныривать из одного речевого потока и кидаться в другой, даже не замечая этого усилия. В школе, в определенных обстоятельствах, мы могли сказать: «В этом нет ничего необычного», но на улице в той же ситуации легко могли отреагировать: «Ишь ты вона как».

Все привходящие обстоятельства были за то, что этих рассказчиков, родившихся чернокожими мужчинами до начала двадцатого столетия, должно было перемолоть в никому не нужную пыль. Вместо этого они пустили в ход свою смекалку, чтобы взломать двери отверженности, и не только разбогатели, но и смогли по ходу дела сквитаться с обидчиками.
Я не в состоянии была видеть в них преступников, не могла не гордиться их достижениями.
Этика в обществе определяется его потребностями, а в афроамериканских гетто героем становится становится человек, которому его страна предлагает одни лишь крошки со стола, а он благодаря живому уму и отваге устраивает себе Лукуллов пир.

Меня изумляло, что Генри способен после случившегося произнести свою речь — как-будто нам дан хоть какой-то выбор.
Я слушала с закрытыми глазами, мысленно возражая после каждой фразы; потом вдруг повисла пауза — в переполненном зале она всегда говорит о том, что случилось нечто непредвиденное. Я подняла глаза и увидела, как Генри Рид, благовоспитанный, вышколенный отличник, повернулся спиной к залу, а лицом — к нам (городым выпускникам 1940 года) и запел, почти речитативом:

Возвысим же голоса,
Пусть землю и небеса
Свободы песнь облетает...

Эти стихи сочинил Джеймс Уэлдон Джонсон. Эту музыку написал Джон Розамонда Джонсон. Это негритянский национальный гимн. Мы тоже запели по привычке.
Наши отцы и матери поднялись в затемненном зале и подхватили гимн, призывавший к действию. Учительница начальной школы вывела малышей на сцену, лютики, маргаритки и зайчики, отбивая ритм, тоже вступили, как могли:

Путь наш был каменист,
Бича мы слышали свист,
Лелея надежду, которой давно лишились,
И все же мы добрели
От дальнего края земли
Туда, куда наши отцы от века стремились.

Все знакомые мне дети выучивали эту песню одновременно с алфавитом и "Любит малышей Иисус". Но лично я раньше её никогда не слышала. Никогда не слышала этих слов, хотя пела их тысячу раз. Никогда не думала, что они имеют ко мне какое-то отношение.
С другой стороны, слова Патрика Генри когда-то произвели на меня такое впечатление, что я в своё время вытянулась во весь рост и, затрепетав, произнесла:
— Не знаю, какой путь выберут для себя другие, но что до меня, дай мне свободу или дай мне смерть.
И вот — по сути, впервые — для меня прозвучало:

Мы прошли по путям, слез потоком омытым,
Мы прошли по стезям, кровью павших залитым.

Отзвуки песни ещё не умолкли, а Генри Рид склонил голову, произнес: "Благодарю вас" и вернулся на своё место. По многим лицам катились слёзы, никто их не стыдился, не утирал.
Мы снова одержали верх. Это неизменное "снова". Мы выжили. В глубинах хладно и темно, но яркое солнце вливалось нам в души. Я теперь была не просто одной из гордых выпускниц 1940 года, я была гордой представительницей прекрасной, дивной негритянской расы.
О прославленные и безвестные чернокожие поэты, сколько раз ваша воплощенная в слова боль укрепляла наш дух? Кто способен сосчитать, сколько одиноких ночей скрасили ваши песни, сколько голодных воспрянули духом, услышав ваши слова?
Если бы мы были из тех народов, что любят делиться своими тайнами, мы возводили бы монументы и совершали жертвоприношения в память наших поэтов — однако рабство излечило нас от этой слабости. Достаточно, впрочем, сказать вслух, что наше выживание всегда находилось в прямой зависимости от красноречия наших поэтов (включая сюда проповедников, музыкантов, исполнителей блюзов).

В городе циркулировала история про почтенную пожилую местную даму, которая отказалась сесть в трамвае рядом с чернокожим в гражданском, даже когда он подвинулся, чтобы освободить ей место. Объяснила она это так: не станет она сидеть с уклоняющимся от призыва, который к тому же еще и черный. Она добавила, что он мог бы, по крайней мере, пойти сражаться за свою страну — как вот сын ее сражается на Иводзиме. Дальше в истории говорилось, что негр отодвинулся от окна и показал ей пустой рукав. А потом произнес с неколебимым чувством собственного достоинства: «Тогда попросите сына поискать мою руку — она где-то там осталась».