Башня из черного дерева

То, что с ним произошло, так точно определило, чего именно ему недоставало. Он оказался несостоятельным, потому что не признавал греха. Генри понимал, что грех – это вызова самой жизни; не безрассудство, но поступок, требующий мужества и игры воображения. Он грешил инстинктивно, потому, что ему было это необходимо. Дэвид же избегал греха, потому что трусил, боялся грешить. Как сказала Энн – грешить назло этому старому подонку – Господу Богу. Для него гораздо важнее оказались средства, а не цели; важнее было, что подумают о нем другие, а не он сам.
…
Все сходилось одно к одному: трус, он страшился вызова.
Но именно это с ним и произошло: жизнь бросила ему вызов, далеко выходящий за пределы морали и секса. Он словно очутился в ловушке – теперь он и это понял. Ему удалось миновать тот, до абсурда очевидный подводный риф, каким представлялась беседа со старым художником в вечер приезда, но собственная слепота, самодовольство, хваленная воспитанность и желание нравиться всем и каждому довершили остальное. Непреодолимая скала – правда о самом себе – поджидала его далеко за пределами тихой голубой лагуны.

Но за всем этим крылось ясное понимание того, что он не сможет измениться: будет писать, как писал раньше, забудет этот день, отыщет способ интерпретировать все иначе, объяснить происшедшее тем, что на какое-то время просто потерял голову, потакая собственному безрассудству. Образуется корочка, потом она отпадет, на гладкой коже не останется и следа, вроде и не было никакой раны. Он был искалечен здравым смыслом, он не мог искренне поверить в то, что способен использовать случайную возможность; упущенный шанс впоследствии превратится в разумно принятое решение, в соблюдение приличий; опалившее его пламя станет лишь сном, грезой, минутной иллюзией; реальность ее существования обернется лишь еще одним неосуществимым замыслом, хранящимся среди старых набросков где-то в глубине шкафа в его мастерской.

Ну хорошо. Возможно, вы не представляете себе, в какого рода мире я рос. Но главный его принцип — никогда, никогда, никогда не показывать, что ты чувствуешь на самом деле. Думаю, мои мать и отец были счастливы вместе. Но я не знаю. Вполне возможно, что они за сценой уже много лет кричали друг на друга. Возможно, он имел связь с любым числом женщин. Я так не думаю, но я, честно, не знаю. Потому что таков мир, в котором они живут и должен жить я, когда я с ними. Вы же притворяетесь, верно? Вы же не показываете правды, пока мир не ломает ее пополам у вас под ногами.
Maybe you don't know the kind of world I was brought up in. But its leading principle is never, never, never show what you really feel. I think my mother and father were happy together. But I don't really know. It's quite possible they've been screaming at each other for years behind the scenes. It's possible he's been having it off with any number of women. I don't think so, but I honestly don't know. Because that's the world they live in and I have to live in when I'm with them. You pretend, right? You don't actually show the truth till the world splits in half under your feet.'

– Но разве философии не нужна логика? А прикладной математике не нужна чистая форма? Так же и искусство должно иметь свои основы.
– Бред. Не основы. Зады. – Старик кивнул на Мышь. – Пара сисек и… И все, что положено. Такова реальность. А не ваши дурацкие теории и педерастические краски. Я знаю, Уильямс, против чего вы все ополчились.
Мышь тем же ровным, невозмутимым тоном перевела:
– Вы боитесь человеческого тела.
– Просто меня больше интересует разум, чем половые органы.
– Да поможет бог вашей жене.
– Кажется, мы говорили о живописи, – спокойно заметил Дэвид.
'But if philosophy needs logic? If applied mathematics needs the pure form? Surely there's a case for fundamentals in art, too?'
'Cock. Not fundamentals. Fundaments.' He nodded at the girl beside him. 'Pair of tits and a cunt. All that goes with them. That's reality. Not your piddling little theorems and pansy colours. I know what you people are after, Williams.'
Once again the Mouse interpreted, in an absolutely neutral voice. 'You're afraid of the human body.'
'Perhaps simply more interested in the mind than the genitals.'
'God help your bloody wife then.'
David said evenly, 'I thought we were talking about painting.'

И тут снизу донеслось легкое позвякивание или побрякивание, будто что-то металлическое задело край чего-то стеклянного или фарфорового. Просто скрип, постукивание не совсем закрытой двери могли иметь другое объяснение. Но только не этот звук. И моя смутная тревога очень быстро перешла в крайний испуг.

Один мой друг как-то заявил, что есть ряд моментов, которые нам всем надо пережить, если мы хотим изведать жизнь сполна. Например, твердая уверенность, что ты вот-вот неминуемо утонешь. Или быть застигнутым в кровати (разговор происходил на не слишком официальном званом обеде) с чьей-то чужой женой. В-третьих, увидеть привидение, и убить кого-то - в-четвертых. Помнится, я, хотя и сам добавил парочку не менее абсурдных примеров, про себя немножечко огорчился, что мне ни разу ничего подобного не довелось испытать. <...> И вот наконец-то, после шестидесяти шести лет безопасного существования, я пережил еще один из этих "жизненно важных моментов": узнать, что ты не один в доме, где, по-твоему, ты был один.

"Бедный Коко"