Bullshit Jobs

Члены политического класса могут дей­ствительно вступить в сговор с целью сохранения бесполез­ных рабочих мест. Если это утверждение покажется слишком смелым и даже смахивает на теорию заговора, то взгляните на следующую цитату из интервью Барака Обамы, в тот момент президента США, где он рассказывает, почему выступил против предпочтений избирателей и настоял на сохранении частной
коммерческой системы здравоохранения в Америке.
Я не мыслю и никогда не мыслил идеологически, — заявил Обама, продолжая тему здравоохранения. — Все, кто поддер­живают полностью государственное финансирование здравохранения, заявляют: «Посмотрите, сколько денег мы бы сэкономили на страховании и оформлении документов». Речь идет о миллионе, или двух, или трех миллионах рабочих мест, [занятых] людьми, которые работают в Blue Cross Blue Shield или Kaiser и в других местах. Что мы будем с ними делать? Куда мы их устроим?
Я призываю читателя подумать над этим отрывком, по­тому что его можно считать неопровержимой уликой. О чем здесь говорит президент? Он признает, что миллионы рабочих мест в компаниях медицинского страхования вроде Blue Cross или Kaiser не нужны. Он даже признает, что обобществлен­ная (socialized) система здравоохранения будет более эффек­тивной, чем существующая рыночная система, поскольку она позволит сократить число лишних документов и дублирование работы десятками частных фирм-конкурентов. Однако Обама также говорит, что именно по этой причине такой вариант не­ желателен. Он настаивает, что существующую рыночную сис­тему здравоохранения необходимо сохранить как раз из-за ее неэффективности. Потому что лучше сохранить миллионы, по сути, бесполезных офисных рабочих мест, чем пораскинуть мозгами и найти, чем еще занять канцелярских крыс.

В разгар долгового кри­зиса в Греции общественное мнение в Германии почти единодушно полага­ло, что греческий долг нельзя прощать, потому что греческие рабочие ленивые и наглые. Этому противоречили данные статистики, согласно которым в Гре­ции рабочие на самом деле трудятся больше, чем в Германии. На это, в свою очередь, отвечали, что это может быть правдой на бумаге, но на самом деле греки на работе бездельничают. И никто ни разу не предположил, что дело в том, что это немецкие рабочие работают слишком усердно, создавая проблему перепроизводства, решить которую можно только кредитованием других стран, чтобы экспортировать туда свои товары, — не говоря уже о том, что умение греков наслаждаться жизнью в любом случае достойно вос­хищения и является образцом для под­ражания.

Когда в нашем обществе обсуждается работа, то обычно исходят из того, что модель экономистов верна. Людей нужно принуждать к работе; если и предоставлять бедным льготы, которые позволят им не умереть с голоду, то делать это нужно самыми унизительными и обременительными из всех возмож­ных способов, потому что иначе они станут зависимыми и у них не будет стимула искать нормальную работу. За этим стоит предположение, что если дать людям возможность быть па­разитами, то они, конечно, ей воспользуются.
На самом деле почти все имеющиеся данные указывают, что это не так. Людей обычно раздражает работа, которую они считают лишней или позорной; мало кто склонен работать с той скоростью и интенсивностью, которую начиная с 1920-х годов определили «научные менеджеры»; люди также испы­тывают особое отвращение к унижениям. Но если предоста­вить их самим себе, то перспектива отсутствия какой-либо
полезной деятельности почти всегда будет раздражать их еще сильнее.

Если от тридцати семи до сорока процентов рабочих мест абсолютно бессмысленны, а на тех, что не бессмысленны, пятьдесят процентов времени всё же тратится на бессмыслен­ный труд, то можно сделать вывод, что по крайней мере поло­вину всей работы в нашем обществе можно убрать, и это ничего реально не изменит. На самом деле такой работы наверняка даже больше, потому что мы не учитываем бредовую работу второго порядка — реальные рабочие места, созданные исключительно для поддержки всего этого бреда. Мы могли бы легко стать обществом досуга и ввести двадцатичасовую рабочую неделю — а может, даже пятнадцатичасовую. Вместо этого нам, всему обществу, при­ходится проводить большую часть времени на работе, выполняя задачи, которые, как нам самим кажется, ничего в мире не меняют.

Из тех работников, чей вклад можно подсчитать, наиболее общественно значимыми являются медики-исследователи, которые приносят обществу девять долларов общей ценности на каждый заработанный ими доллар. Наименее ценными оказались работники финансового сектора, которые в среднем вычитают чистый доллар и восемьдесят центов из общей ценности для общества на каждый заработанный доллар. (Конечно, работники финансового сектора часто и зарабатывают очень хорошо.)
Вот полученные результаты (на 1 заработанный фунт стерлингов):
Исследователи: + 9
• Школьные учителя: + 1
• Инженеры: + 0,2
• Консультанты и IT-специалисты специалисты: 0
• Адвокаты: – 0,2
• Рекламщики и специалисты по маркетингу: – 0,3
• Менеджеры: – 0,8
• Финансовый сектор: – 1,5.

Между средневековым феодализмом и его нынешней финансовой разновидностью есть одно принципиальное различие. Мы уже упоминали о нем ранее. Средневековый феодализм основывался на принципе самоуправления производителей... Очевидно, что промышленный капитализм это изменил, а развитие менеджериализма в ХХ веке продвинуло процесс еще дальше; однако вместо того, чтобы в какой-то мере повернуть всё вспять, финансовый капитализм только ухудшил ситуацию. Стремление к «эффективности» привело к тому, что менеджеры, руководители и другие так называемые эксперты по вопросам эффективности стали обладать всё большей и большей властью, а настоящие производители почти лишились автономии.

Рабочие места для шестерок создаются из-за того, что люди на руководящих постах в организации считают подчиненных символами престижа; головорезов нанимают из-за желания ни в чем не уступать конкурентам (если они наняли лучшую юридическую фирму, значит, и мы должны это сделать); должности костыльщиков возникают, потому что организациям иногда легче разбираться с последствиями проблемы, чем решить ее; должности галочников существуют, потому что внутри крупных организаций часто важнее не совершить действие, а оформить бумаги, подтверждающие его совершение; надсмотрщики в основном являются побочным эффектом разных форм обезличенной власти.

Современная мораль гласит: «Твое время принадлежит мне; я плачу тебе не за то, чтобы ты бездельничал», и это совсем другая мораль. Это возмущение человека, который чувствует, что его грабят. Время работника принадлежит не ему самому, а человеку, который его приобрел. Если работница не занята работой, то она крадет то, за что ее работодатель заплатил хорошие деньги (или, во всяком случае, обещал заплатить хорошие деньги к концу недели). С этой нравственной позиции проблема с бездельем не в том, что оно опасно. Безделье – это воровство.