Манон, танцовщица

- Вы интересуетесь геологией?
- Это моя страсть.
Во всем мире только камни были к нему мягки

Подумайте, как прекрасно уродство: оно гонит прочь любовь...

"Воспоминания так мучительны!" Он лжет: страдание - это почти друг.

На свете нет ничего более хрупкого, чем надежда.

Стоило ей переставить мебель в гостиной, чуть передвинуть кресло, и друг с удивлением обретал свое истинное место в мире после прожитого дня, после нестройного гула да вороха смятых цветов - после всего, что дружба губит на земле.

Я окончательно сошел с ума, – думает Фабьен. – Я улыбаюсь… А мы погибли.

Рок – как внешняя сила – не существует. Но существует некий внутренний рок: наступает минута, когда человек вдруг чувствует себя уязвимым, – и тогда ошибки затягивают его, как головокружение…

И теперь, неся в самом вердце ночи свою сторожевую вахту, он обнаружил, что в ночи раскрывается перед ним человек: его призывы, огни, тревоги. Та простая звездочка во мраке - это дом, и в нем - одиночество. А та, что погасла, - это дом, приютивший любовь...

Армия без веры не может победить

Вы переутомляетесь. Это легкомысленно. Я вам приказываю сегодня вечером погулять. В театр не ходите, люди слишком ограниченны, они вас осудят, но постарайтесь все-таки отвлечься.

В любой толпе есть люди, которые ничем из неё не выделяются. Но они вестники Чудесного и сами того не знают.

Девушек томят смутные мечты о незнакомце, что однажды явится и освободит их, они мечтают: "Он... он..." Они верят в силу настоящей любви.

– Просто всем вашим коврам я предпочитаю простой, хорошо натертый паркет… Я займусь этим…

И она замолкла, вдруг сообразив, что простота, к которой она стремилась, была куда большей роскошью и стоила много дороже, чем вся эта мишура. Вестибюль, где она играла в детстве, блестящие ореховые паркеты, массивные столы, служившие века, не выходя из моды и не изнашиваясь…

Под ее ногами хрустят листья, но она знает, что после всей уборки, которую проделала зима, после всей этой капитальной чистки, весна снова затянет нитями пустой уток, поднимется по ветвям и распустится в почках, заново возведет зеленые своды, таинственные и непрестанно колышущиеся, как морские глубины.

Паутинка моей дружбы тебя еле удерживала: нерадивый пастух, я, должно быть, заснул.

Пилот погиб, самолет разбился, почта цела. Точка. Следуем Дакар.

А ее охватывает безнадежность: мужчины, они не в себе, этот тоже, хотя так мягок, странно бережен, и говорит туманными фразами, обрывая себя на полуслове… Ох уж эти мужчины…
Невозможно понять, на что они смотрят. Чего хотят. Знают или не знают, что лицо их вдруг искажается болью, радостью, а иной раз ненавистью. Не догадаешься, какая мечта их томит и можно ли им помочь… Они не в себе, мужчины.

В объятиях сгорает все — укоры, желания… После объятий ничего нет.