Ніч у Лісабоні

«почти каждый был за мир, как всегда накануне катастрофы»

— Мы никогда больше не увидимся, — ответил он. — И это к лучшему. Я рассказал вам слишком много для того, чтобы хотеть вас видеть.

— Что же у нас еще осталось? — спросил я.
— Яблоки на деревьях, воздух, золотой октябрь и наши мечты, — ответила Элен.
— Это мы оставляем повсюду, — согласился я, — как летающую осеннюю паутину.

Юг — это соблазнитель. Он прогоняет мысли и заставляет царить фантазию.

— Вы знаете Цюрих? — спросил Шварц.
— Да. В Швейцарии меня четыре раза ловила полиция. Тюрьмы там хорошие. Гораздо лучше, чем во Франции. Особенно зимой. К сожалению, если вы захотите отдохнуть вас продержат там не больше двух недель. Потом выпустят, и кордебалет на границе начинается сызнова.

Я был по горло сыт приключениями — жизнь забросала нас ими, словно тухлыми яйцами.

Судьба спускает дураку только до поры до времени. Затем следует предупреждение. Тому, кто не внемлет, она наносит удар.

эхо воспоминания,которое уже не причиняет боли и стыда

Но стоит ли все время таращиться на невозможное и твердить :это невозможно? Не лучше ли уменьшить его и тем самым впустить лучик надежды?

Вечная сцена! Слуги насилия, их жертва, а рядом - всегда и во все времена - третий - зритель, тот, что не в состоянии пошевелить пальцем, чтобы защитить, освободить жертву, потому что боится за свою собственную шкуру. И, может быть, именно поэтому его собственной шкуре всегда угрожает опасность.

Когда делаешь то, чего от тебя не ждут, обычно всегда добиваешься желаемого.

Ненависть - это кислота, которая разъедает душу; всё равно - ненавидишь ли сам или испытываешь ненависть другого.

Но тогда война вступила уже в сумеречную стадию. Франция получила перемирие, но не мир. Была так называемая оккупационная зона и свободная зона, но не было власти, способной защитить эти соглашения. Зато были немецкая армия и гестапо, и они не всегда работали рука об руку.

И жизнь наша была в таком тупике, что вся свелась к одному: не потеряться, выбраться каким-нибудь образом из урагана в тихую гавань. И тогда можно было бы попытаться еще раз все забыть.

Элен снабжала меня также новостями и слухами: о том, что немцы подходят. все ближе и ближе и что они не думают выполнять свои обязательства по соглашению.

– Помните эти дни, когда началась война и в Париже было объявлено затемнение?
– Конечно! Казалось, затемнен весь мир.

Границы были перекрыты. Началась война.

В самом деле, как Франция могла решиться на войну? Чего ради она должна сражаться из-за Польши? Ведь ради Чехословакии не пошевелили и пальцем.