Ніч у Лісабоні

"Одиночество ищет спутников и не спрашивает, кто они."

Ей казалось, что болезнь - это животное, которое живет в ней, грызет и растет.

Жизнь стала бы невыносимой, если бы она была вечной.

Я был поражен гангреной души, поэтому пришлось выбирать - погибнуть в ее зловонном дыхании или вернуться и попробовать вылечиться.

Счастье - такое относительное понятие! Кто это постиг, редко чувствует себя совершенно несчастным.

Ты не только возбуждаешь, ты еще и смешишь. Такая оригинальная комбинация встречается очень редко.

- Вам лучше? - спросил префект. - Не надо так меня пугаться. Я всего лишь скромный французский префект из провинции.

• Это больше самого господа бога, - возразил я, счастливо улыбаясь. - Бог снабдил меня лишь крайне общим разрешением для пребывания на земле, с которым мне нечего делать. Что мне действительно нужно - так это разрешение на пребывание в этой округе, и мне его не может дать никто, кроме вас, господин префект.

Однако он не знал, что рассказывать и слушать-это не одно и то же.

— Помнится, были листочки с номерами.
— Они давали право стоять снаружи.

"...Немецкая женщина не лжёт!" — процитировала Хелен один из идиотских лозунгов режима.
"Немецкая женщина ничего не боится", — процитировала Хелен нацистскую идеологию

Ты никогда меня не потеряешь. А знаешь почему? Потому что никогда не стремился удержать меня, как крестьянина свой надел.

Гитлер не только кричит об этом на весь свет, он ещё и верит, что является апостолом мира и что войну ему навязали другие.

Я знал слишком много невротиков, эмиграция рождала их, как лужайка грибы после дождя.

Мимо с шумом летело время, с экстренными выпусками газет, тревожными новостями и чрезвычайными заседаниями, но внутренне оно нас не затрагивало. Мы жили не в нём. Его не было. А что же тогда было? Вечность! Когда чувство заполняет всё, для времени больше нет места.

Что реально — отражение или стоящий перед зеркалом? Живой или воспоминание, образ без боли? Мы теперь слились воедино, умершая и я, и, может статься, она лишь теперь целиком моя, в этой безотрадной алхимии, в которой она сейчас отвечает, лишь когда я хочу и как я хочу, усопшая, оставшаяся только в лёгком фосфоресценции здесь под моим черепом?

Если мы не желаем удержать и схватить его руками, грубой хваткой, разве оно тогда без испуга не останется у нас в глазах?

— Мне бы хотелось, чтобы эта ночь стала в моей памяти самой счастливой в жизни, — прошептал он. — А она самая страшная.

Ни одна капля моей здоровой крови не могла спасти любимую больную кровь. Это непостижимо, и смерть непостижима.