Ніч у Лісабоні

Только потом я заметил, что и нелепости могут стать опасными, как, например, само существование фашистской партии в Германии.

Справа высилась темная громада ратуши. Я поднял голову: по каменным лицам древних скульптур скользил свет месяца. Здесь, на этом крыльце, в 1648 году было провозглашено окончание Тридцатилетней войны. А в 1933 году – начало тысячелетнего рейха. Я задумался: доживу ли я до того дня, когда здесь же будет объявлено о его конце? Надежды на это почему-то почти не было.

-но что будет, если Германия победит?
Человек в пропотевшем костюме молча уставился на меня и судорожно сглотнул.
-если вы победите, значит, Бога больше нет, - сказал он с трудом.

"Нечаянная фраза, не значащая ничего, если написана в других обстоятельствах, может стать молнией, разрушающей твоё существование, и точно так же какая-нибудь другая может неделями дарить тепло, хотя столь же нечаянна, ка и первая"

Я был счастлив в швейцарских тюрьмах, потому что они были не немецкие.

Я лежал в лесу, смотрел на трепещущие пестрые пятна умирающих листьев, которые падали с ветвей, и думал только об одном: даруй ей жизнь! Даруй ей жизнь, о Боже, и я никогда не спрошу ни о чем. Жизнь человека всегда бесконечно больше любых противоречий, в которые он попадает. Поэтому позволь ей, Господи, жить. И если это должно быть без меня, то пусть она живет без меня, но только живет!

Только мы его еще и удерживаем. Вы и я. Больше никто. Не забывайте этого! Должен же кто-то его удержать! Оно не должно исчезнуть! Нас только двое. Во мне оно не удержится. А умереть оно не должно. Оно должно жить дальше. Внутри вас.

Самый чудесный город – тот, где человек счастлив.

Елена

Я воспринимал его [чувство] как неожиданный подарок, словно кто-то вдруг разрешил мне повторить кусок дрянного бытия и на этот раз наполнить его настоящей жизнью.

Почему нынешние герои не устраивают дуэлей?

В общем, плохо, Иосиф. Все плохо. Но внешне все выглядит блестяще.

Мартенс

Раньше, в спокойные годы, я иногда спрашивал себя, что я стал бы делать, если бы вдруг узнал, что мне осталось жить только месяц. И никогда не мог ответить на этот вопрос. Каждая вещь раздваивалась и обращалась в свою противоположность. То мне казалось, что я непременно должен что-то предпринять, то вдруг оказывалось, что именно этого я ни в коем случае делать не должен. Так было и сейчас.

Ведь я никогда не следую собственным теориям. Между прочим, это придет им особую привлекательность.

— А я выпью, — призналась привратница. — Странно, что я так переволновалась из-за этого. Впрочем, мы все, конечно, умрем. — Да, — сказала Элен. — Но никто в это не верит.

Австрия входила в состав Германии, и австрийский паспорт уже действовал почти как удостоверение гестапо. Изумительную силу таил в себе документ мертвого Шварца. Во всяком случае — большую, чем человек. И это был всего-навсего клочок печатной бумажки!

Стоял май. Клумбы на Круглой площади покрылись пестрым ковром цветущих тюльпанов. Ранние вечера уже расстилали серебристый импрессионистский покров, фиолетовые тени и светло-зеленое небо над холодным светом первых уличных
фонарей, над бегущими красными линиями световых газет на зданиях редакций, которые грозили войной каждому, кто их читал.

И в это мгновение я понял, чего я боялся больше всего на свете: воины, которая вдруг могла разделить нас так, что мы никогда бы не нашли друг друга – даже после того, как она окончится. Ибо кто же мог надеяться – даже при величайшей самоуверенности и уповая на личное счастье – найти что-нибудь после землетрясения огромной разрушительной силы.

Когда делаешь то, чего от тебя не ждут, обычно всегда добиваешься желаемого — это я знал по опыту.