Цитаты из книги Till We Have Faces

Гнев недолго помогал мне защищаться от правды; гнев устаёт быстро.

Что бы сталось с нами, если бы боги всегда были справедливы?

"А как же встретит нас лицом к лицу божество, пока мы сами не обрели лиц?"

Знаю одно: когда тело занято делом и каждаямышца и связка напряжены, печаль оставляет душу.

Любовь иногда состоит из ненависти на девять десятых, но при этом остаётся любовью.

Тогда я ещё не понимала так хорошо, как понимаю сейчас, главную причину своего недоверия к миру: боги никогда не призывают нас к радостям и наслаждениям так властно, как тогда, когда готовят для нас новые муки. Они развлекаются нами, как мыльными пузырями. Чтобы мы лопнули и доставили им удовольствие, нас нужно сперва хорошенько раздуть.

Я все еще была по сути дела девчонкой (а значит, в большинстве случаев - дурой), и мне стало стыдно, что, несмотря на мое горе, я так обрадовалась еде.

Некоторые утверждают, что для Чудища пожирать и любить - одно и то же.

— Значит, ты считаешь, что в долине на самом деле есть дворец, которого я не могу увидеть? — Я не очень понимаю, что такое «на самом деле», когда речь идет о дворцах богов.

Гнев недолго помогал мне защищаться от правды; гнев устает быстро.

Красота Психеи не потрясала, как некое диво, - пока человек смотрел на мою сестру, ее совершенство казалось ему самой естественной вещью на свете, но стоило ему уйти, как он обнаруживал, что в его сердце остался сладкий, неизгладимый след. Как любил говорить наш учитель, красота девочки была "в природе вещей"; это была та красота, которую люди втайне ожидают от каждой женщины - да что там! - от каждого неодушевленного предмета, - но не встречают почти никогда.

Каждый отмечен с рождения любовью или презрением людей или богов. Уродство наше, внутренне или внешнее, рождается вместе с нами и сопровождает нас по жизни как участь.

Различие между сном и явью заключается в том, что первое видит только один человек, а второе - многие.

В присутствии Психеи все становилось прекрасным: когда девочка бегала по лужам, лужи казались красивыми, когда она стояла под дождем, казалось, что с неба льется чистое серебро. Стоило ей подобрать жабу — а она питала странную любовь к самым неподходящим для любви тварям, — и жаба тоже становилась прекрасной.

,...выжившие из ума старцы вдруг вообразили, что их жизни стоят того, чтобы их спасать,...

Только тот, кто прожил долгую жизнь, знает, как многолетнее чувство, пропитавшее насквозь все сердце, может иссякнуть и увянуть в краткое время.

Просто мне самой стало бы намного легче, если бы я успела склониться к уху верного воина и прошептать: «Бардия, я любила тебя». Когда тело положили на костер, все, что было мне дозволено, — это стоять и смотреть. Я не была ему ни женой, ни сестрой и поэтому не могла оплакивать его и бить себя в грудь. А если бы могла — я бы надела на руки стальные рукавицы или ежиные шкурки!

Может быть, Царица, тебе не приходилось видеть его усталым. Ты ни когда не видела его лица ранним утром, не слышала, как он стонал, когда я будила его на заре. (А что мне было делать? Он брал с меня клятву, что я разбужу его.) Ты никогда не видела, каким он возвращался поздно вечером из дворца. Голодный, а поесть даже сил нет. Откуда тебе знать, Царица? Ведь это я была его женой. Он был слишком учтив, чтобы зевать и жаловаться в присутствии своей повелительницы.