Сокровенный человек: повести, рассказы

Это произведение Андрея Платонова завораживает, если можно так сказать, своей простотой и глубиной. Перед нами на двадцати четырёх страницах разворачивается история двух детей, Наташи и её маленького брата Антошки, которые отправились в деревню к бабушке из своего колхоза «Общая жизнь». Мне очень понравилось, как Платонов создаёт запоминающиеся образы героев и атмосферу сельского быта, природы: колышущаяся рожь, встреча со стариком, несущим кошёлку с щавелем, приготовление бабушкой блинов.

Однако по мере движения повествования у меня всё ярче проявлялось нарастающее чувство тревоги, потому что начинаешь волноваться за судьбу детей, которым предстоит пройти обратный путь через поле ржи во время надвигающейся грозы. Эта динамика создаёт ощущение напряжения и ожидания развязки.

Несмотря на то, что в рассказе не происходит каких-либо драматических событий, автору удалось пробудить во мне глубокие эмоции. Это было достигнуто благодаря мастерству Платонова в передаче тончайших нюансов детского восприятия, зарисовках природы и побочных деталях, которые складываются в цельную и проникновенную картину.

Читая этот небольшой текст, я отметила для себя, что, хотя в нём нет ярких сюжетных поворотов, он производит сильное впечатление благодаря тонкому психологизму, поэтичности языка и умению автора подмечать значимые мелочи, раскрывающие внутренний мир героев и окружающей среды.

Этот рассказ Платонова вызвал у меня желание поближе познакомиться с другими его произведениями, чтобы заново открыть для себя этого талантливого и самобытного писателя.

Платонов невероятно талантливый автор, человек, который вышел из пролетариев, боролся за свой народ и не боялся говорить о том, что видит. За это его запрещали, критиковали и притесняли. Но что-то уходит, пески времени уносят плохую литературу, а Платонов остаётся. Но "Джан" - это о песках свободы.

Замечаю по рецензиям, что людям показался текст сырым и незаконченным, хотя так работает почти со всеми работами данного автора. Видите ли, свой большой роман "Чевенгур", как мне кажется, он с трудом закончил. Под конец время и пространство стало перемешиваться, а за событиями уже не удаётся следить. Тут же произошло тоже самое. Платонов пишет чувствами, а когда они иссыхают и идея выливается на бумагу, то уже и нет потребности писать дальше. Остаётся лишь как-то закончить, чтобы не оставлять читателя с чувством полного непонимания. Для любого текста важно, чтобы реципиент понял саму задумку. Поэтому Платонова интересно читать только исключительно с точки зрения глубокого анализа, а не отдыха.

"Джан" становится не просто очередным осмыслением новой реальности, но и попыткой осознать тех, кто остался там, у самого края. Именно Горький помог Платонову отправиться в Туркменистан, что способствовало собранию огромного материала. Невозможно написать хороший текст о местах, в которых сам никогда не был. Нужно увидеть пустыню, чтобы о ней что-то сказать.

Душа народа, что медленно погибал, но жил, становится частью нового мирового пространства. Скоро их ждёт коммунизм и они будут жить в обещанном рае, поэтому требуется их подготовить. И не понятно, пытается ли действительно Назар спасти свой народ? Он желает ему добра, хочет, чтобы они стали жить лучше, но это скорее стремление помочь тем, с кем он знаком и связан родственными узами. С приходом советской власти джан исчезнет как явление. Они растворятся в точно таких же людях, что и в Москве, которые не замечают друг друга, врут и бросают своих детей.

Теперь хочется поговорить немного о символизме, который можно не заметить при беглом прочтении. Первым бросается в глаза сравнение образов Ксении и Айдым. Платонов подчеркивает разноцветные глазки Ксени, а при описании молодой девушки из пустыни говорит о её тёмный глазах, похожих на пустоту. Можно заметить, как он старательно избегает описаний пустыни во время похода. Конечно, параллели с Моисеем и Прометеем (сцена с орлами) сразу очевидны. Но вот только создаётся ещё впечатление, что все герои ходят по пустоте. Нет ничего за их миром. Попытки уйти в Афганистан приводят к полный пропасти и исчезновению окружающего пространства. Там ходят животные, летают птицы, но ничего нет, пустота. Это именно то первое ощущение, которое испытывает человек впервые увидев песчаные просторы. Солнце заходит за горизонт и ничего ему не мешает. Тут нет волн, плеска воды, нет гула, разговоров людей. Даже песок, когда на него ступаешь, почти не издаёт звуков. Но народ джан живёт здесь, в пустоте, это их дом. И как бы они не хотели разойтись в разные стороны, они всё ещё верны своему "аду" и вернутся.

Конечно, произведение полнится самыми разными мерзкими вещами. Иногда они даже не вписываются в контекст. Рассуждения о рабстве народа перетекает в историю Вани, который кинул испражнениями в прекрасного павлина. В этом есть какая-то авторская задумка, но она не связывается с происходящим. Возможно, я просто не поймал "волну", но всё субъективно. Стоит лишь иногда лучше проникнуться.

Мне неимоверно нравится творчество Платонова. Существуют положительные и отрицательные вещи, но я вижу больше хорошего. Все помнят невероятный рассказ "Юшка", который долго теплится в детском сознании, как что-то яркое, волнующее и неповторимое. "Котлован" рождает самые разные ассоциации, приводит к размышления о природе власти. Хорошо, когда автор выкладывает всё то, что бурлит и кипит в нём. Этим Платонов и уникален. Не став писать оды советской власти, он отмежевался от остальных писателей, создав свой уникальный стиль и миры, которые не отображали точную действительность, а являлись кривым её зеркалом, помогая сюрреалистически осмыслить происходящее вокруг. Поэтому Платонов искренне не понимал критику в его адрес - он писал, как чувствовал и видел.

Чем мне нравится ранний Советский Союз, так это своей своеобразной… мечтательностью. Можно бесконечно обвинять и жалеть первых «рабов коммунистической системы», но умели они с оптимизмом смотреть в будущее, предчувствуя великие достижения в науке и технике. Столетиями жившие в страшных ограничениях, без возможности получить образование, тут люди вкусили прелесть знаний и поверили в невероятные проекты. Массовым стало чувство причастности к огромным делам, а ученые и изобретатели оказались великанами своей эпохи.

Таков великан – молодой инженер с неожиданно иностранной фамилией Вермо (автор намекает, что Советский Союз тут пошел по пути «проклятой» заграницы?). Платонов гениально уловил типаж своего времени: юноша, должно быть, из малообеспеченной семьи, после революции смог выучиться и, окрыленный, со своим счастьем отправился вдохновлять на новые подвиги простых людей в какой-то степи.

В мясосовхозе №101 «Родительские дворики» заправляют странноватые персонажи. Они смешны и нежны одновременно. Даже откровенным радикалам, что вечно рыскают в поисках «врагов режима», ты поневоле сопереживаешь – очень уж живыми они вышли! Совхоз с таким-то руководством – идеальное место в случае с Вермо.

Безумные (или гениальные?) проекты молодого инженера ставят всех на уши. Теориями Вермо о том, как добывать 2 тысячи тонн мяса вместо установленной тысячи, вдохновляются все в совхозе. Он же образованный, вон какие умные вещи говорит, точно сумеет все! Хоть какая-то надежда, знаете ли. А как без большого проекта? Сами-то мы не справимся с собой.

Платонов, конечно, писал с иронией к сложившемуся соцреалистическому канону. Картонный советский шаблон («идеальные работники, бесконечные жертвы во имя коммунизма, преодоление тяжелейших обстоятельств с именем Ленина на устах»), канон этот отторгается Платоновым. Высмеивая противное «как правильно», он создает удивительно реальных, близких в своих «заскоках» людей. Они, его герои, хотят быть «правильными», соответствовать образам советской пропаганды, но они шире, они не из картона, а из плоти и крови. Оттого и не быть им «идеальными работниками». И вот эти попытки простых людей стать «идеалами» вопреки собственной природе – их-то отлично показал Андрей Платонович. И тут же показал торжество человечности. Сколько человека ни втискивай в рамки, а все равно ничего не получится. Не мучайте лучше.

Платонов не закрывает глаза на сложные стороны жизни. Так, он изображает издевательства над девушкой, которая от них убежала в смерть. Он изображает и жестокость, и нечуткость сердца. И просто невозможность человека врасти в другого, понять его полностью. И он же показывает, что жизнь не ограничивается ужасами наступившего времени. Верил ли Платонов, что новые технологии сделают человечество лучше? Увы, но справиться с жестокостью реальности невозможно. Но можно перескочить, можно в этой же реальности сотворить свою реальность. Оттого так много мечтает Вермо об обновленной жизни. Из привычной жизни словно бы вырастает эта новая жизнь, на залитой кровью почве появляются ростки небывалого, великолепного. Из растревоженной земли вверх вырывается поток живительной влаги. Чистейшая вода, что раньше была сама по себе, пряталась за плотью планеты, – эта вода напитает героев и позволит им… стать хоть немножко человечнее?

Платонов написал гимн изобретательству – и поискам себя в нем. И, конечно, его повесть о том, что не может быть человечности без «обучения» – к счастью или к сожалению.

Рассказ вечерний печальный.

О плохих людях.

Рассказа написан был в 1935 году, но первый раз издали его только в 1966 году.  Спасибо boservas за информацию.

Автор умер в 1951 году, а рассказы автора не печатались долгие годы.

Сюжет. 

В одной деревне мужчина работал помощником кузница, и был он незлобивый и спокойный, выглядел он, как старик, но работал хорошо, жалование получал небольшое. Звали его Ефим Дмитриевич, а люди прозвали Юшкой. Вся деревня потешалась над ним и издевалась, взрослые били и дети камнями кидались. А он относился ко всему спокойно, как будто бы и не замечал и не злился ни на кого. А каждое лето, куда то уезжал.

Подробнее.

Очень тоскливое произведение, мрачное. Даже на финал если посмотреть, то все равно лучше не становиться даже хуже.

Вот читая такие рассказы понимаешь почему люди стараются сидеть по своим домам. И не с кем не встречаться.

Даже то прозвище, что дали люди человеку. Говорит, что эту деревню надо было спалить, как содом и гомору. Это я шучу, но в каждой шутке есть доля правды.

Такое поведение и отношение бывает в школах, как модно сейчас это называть Буллинг или по нашему травля.

Причем если в школе это отдельные люди, хулиганы к примеру, то в этом рассказе вся деревня. А кто не бил или не обзывал главного героя, тот молчал и не заступался.

Так вот прозвище Юшка, судя потому что его били, могло означать Кровь. Раньше говорили Юшку пущу, то есть кровь. Но так же юшка это жидкая часть похлебки.

То есть или Жижа или Кровь.

Не очень понятно из истории почему он выбрал именно такую работу и эту деревню. Почему не нашел себе другую работу и в другой деревне. Но он 25 лет проработал в кузнице в этой деревне.

И самое печальное, что за 25 лет так и не стал своим.

Причем он никому ничего не сделал, хотя думаю, разбил один раз кому то нос. Так и отстали бы.

Этот рассказ, говорит во первых что людям надо давать отпор. Они не понимают, что такое доброта и хорошее отношение, но если один раз дашь отпор сразу поймут.

Во вторых люди всю свою злость готовы вылить на других, и чем человек беззащитнее, тем они больше хотят на него злость свою обратить.

Точнее рассказ, об этом не говорит. Это я так понял. Человек им ничего плохого не сделал. Работал в кузне. Причем начинал работать раньше всех, а заканчивал позже. Экономил на всём.

Ну выглядел он не очень. Ну так там пол деревни такие же наверняка были если не больше.

А еще говорят народ у нас добрый жалеют сирых да убогих, но видно не в этот раз и не в этой деревне.

Больше всего конечно, дети в этой деревни были отмороженные. Таких надо было бы сразу к психиатру отправлять.

Они радовались тому, что с Юшкой можно было делать, что угодно. Хочешь пинай его, хочешь кричи на него, хочешь камнем запусти.

А тот только улыбался и радовался.

Конечно любят, вот дал бы раз пинка, сразу бы полюбили. А так они его ненавидели, ведь дома родители им говорили, будешь плохо учиться или вести, будешь как Юшка. Поэтому для них этот старый и больной человек, в старых одеждах - был вселенское зло. А поскольку он еще и отпор не давал, то и вовсе это их распаляло. Ведь, стать таким как этот человек им не хотелось.

Сам Юшка был еще не старый, в начале рассказа около 40 лет, но у него были проблемы со здоровьем вот и был такой чахлый вид, а еще старая одежда. Он с одной стороны вызывает сочувствие, а с другой стороны попробуйте пожить, как он и чувствовать, так же. Он всех людей любил и не злился на них.  Жил по принципу ударили по правой щеке подставь левую.

Ефим был хороший. И не каждый мог бы вот так как он. Не боятся дать отпор, а именно не чувствовать, что нужно его давать.

Наверное не каждый священник в церкви был такой, как он. Если бы меня так били, то ночью бы все хаты им спалил, что бы не повадно было.

Да и в финале, когда раскрывается причина отлучек летом и жесткая экономия. Становится на душе еще тоскливее.

В этом рассказе люди агрессивно относятся к не такому, как все человеку. Все желают ему смерти, даже люди которые более менее нормально относятся. Он был раздражителем. Знаете вот, как в организм попадает, что то чужеродное, и появляются антитела, и спасают наш организм. Но вот бывает так когда появляются аутоиммунные антитела и начинают уничтожать здоровые клетки, что приводит к повреждению и разрушению нормальных тканей и к развитию аутоиммунного воспаления.

Такое и произошло у них в деревне им бы узнать поближе Юшку, ведь они даже не помнили, что его Ефим зовут. Узнать, почему он так ходит и почему так выглядит. Но им проще было его гнобить, чем поговорить и помочь.

Понимаю, что это рассказ и тут должна быть вот такая история.  Которая берет за душу, но подобные истории и в реальной жизни есть. Люди к сожалению мало учатся на подобных рассказах, потому что читают их в основном хорошие люди. Которые и так бы ничего подобного бы не совершили.

P/S/

Спасибо всем, кто прочитал.

С чего начать рецензию в день памяти Андрея Платонова?
Как-нибудь нестандартно, как на картине испанского художника начала 20-го века, Алехандро Непосьедос: большое полотно, сплошь состоящее из звёздной ночи. Зритель поначалу не понимает что происходит и думает, что это космос, или автопортрет души, и многие люди отходили от картины и так и не видели, как в уголке, нарисована птичка, которую словно бы закрутило в метели и уносит бог знает куда: одни птицы летят на юг, а она сразу — в рай.
С этого композиционного приёма я и хочу начать рецензию. Странную, грустную.

Я люблю ставить эксперименты над собой.
Летом, люблю затеряться в поле, вдали от города.
В поле затеряться сложно, но у меня получается.
У меня получается даже потеряться глазами — в небесах: если долго-долго смотришь в небо и думаешь о любимой, да ещё с бутылочкой красного вина (чего уж скрывать: я в поле ухожу с бутылочкой вина, может потому и теряюсь), то в какой-то миг кажется, что земли — нет, а есть лишь бескрайнее, как океан, небо: бескрайняя планета-океан, населённая одними птицами, шелестом листвы и ветром в облаках. Планета-рай..
Страшно перевести взгляд на землю и увидеть вдалеке — город.
Кто его построил в раю? Зачем? Он всё испортит..

В поле я люблю лечь в цветы, в доверчиво накренившуюся, солнечную прохладу высокой травы, и представить — что я умер: сквозь мою грудь, запястья и пальцы, ласково растут голубые и карие цветы..
Бутылочка вина в траве рядом со мной.. словно захмелевший ангел.
На моей груди — светится телефон. Словно светится моё обнажённое сердце.
Я включаю голоса птиц. Нездешних, африканских, индийских.
Для птиц моего грустного края, это словно нежное воспоминание об их путешествиях на край света.
Милые.. им кажется, что их друзья прилетели в Россию! Островок Индии, в глубинке России..
А тем птицам, «невыездным», как воробьи, кажется это чем-то райски прекрасным и новым, как песня ангелов.
Быть может так смотрели на книги Платонова некоторые его современники? Неземная нежность и грусть..
Моя грудь светится и поёт голосами нездешних птиц, и над обнажённым сердцем моим, словно над фонарём где-то в вечерней Калькутте, кружат птицы, словно огромные карие бабочки, и мысли о любимой моей.
Иногда, в мою светящуюся грудь и цветы, заглядывает навеки удивлённое и улыбающееся лицо грибника..

Не так давно я шёл, хромая, по заснеженному переулочку с томиком Платонова, и улыбался как в детстве: вечером было много звёзд, а утром — много снега на земле и деревьях, и мне казалось, что это выпали звёзды.
Дома, деревья, улицы, города.. мир, занесён звёздами.
Мне было грустно. Вокруг — ни души. А это всегда искушает.
Оглянулся с улыбкой, и упал спиной в снег и сделал «ангела».
Положил синий томик Платонова в снег, с левой стороны, и раскрыл его: распахнутые в стороны, белые страницы, были похожи на руки. Казалось, Платонов вместе со мной делает ангела.

И вот мы лежим с ним в снегу, грустные, улыбающиеся и чуточку пьяные, и смотрим на голубое, высокое небо князя Болконского, и над нами летают прекрасные птицы, и с карих веточек, мурашками счастья, слетает лёгкий снежок от взлетевших птиц.
Снег тихо звездится в голубом воздухе, касается моего лба, вздрагивающих ресниц и голубоглазого томика Платонова.
Я целую снег, закрывая глаза..
Ветерок, словно ласковая дворняжка, тёплым холодком облизнул мне пальцы на левой руке и щёку мою. Милый..
Мне на миг показалось, что вся эта бесприютная красота надо мной, слетелась к грустному пению книги Платонова.
Я оглянулся на Андрея, робко коснулся его и заплакал.

Так беспричинно одиноко стало на сердце без любимой в этом грустном мире, словно тихо настал конец света, как пятое время года.
А может так и выглядит конец света?
Любимой со мной нет. Людей больше нет.
Я и Платонов лежим в снегу и делаем «ангелов», и ждём ангелов с далёких звёзд, как бы подавая сигналы им: мы здесь! мы ещё живы! Милые ангелы.. не прилетайте сюда, на эту безумную землю! Здесь ад!
Здесь распинаются боги и в муках умирает природа и мучается в любви человек!

Синий томик Платонова на белом снегу и правда бы чудесно смотрелся в конце света.
Лежит ли этот томик в траве, возле руин Эрмитажа, заросшего цветами и ветром, или в вечернем снегу, возле погасшего и словно бы молящегося фонаря, закрывшего ладонями свой сияющий лик.
А вокруг.. ни души, лишь ангелы, светло и тихо реют вокруг, как ласточки на заре, и веет ветер, как в поэме Блока:

Платонов написал один из самых мрачных рассказов 20-го века — Мусорный ветер.
Рассказ–апокалипсис.
В конце времён, обгоревший томик Платонова, будет лежать где-нибудь на тлеющих руинах мира и голубоглазый ветерок, словно сошедший с ума ангел, набредёт на него, припадёт на колени и станет лизать его лицо. Смуглые страницы будут перелистываться сами собой, как сон и видение.
Мне иногда кажется, что некоторые произведения Платонова описывают то иррациональное, квантовое состояние и бред уставшего вещества мира, которое будет после того, как наступит конец света и души отправятся в рай, с грустной грацией перелётных птиц, покидающих охваченную пламенем последней осени, безумную землю.
Там, на «югах» рая, будет всё чудесно, сыто и светло.
А что будет с покинутой землёй?
С милыми, измученными зверями, природой, которым не досталось «билета в рай»?

Земля превратится в 4 день творения, только какой-то жуткий, словно ему снится кошмар и он ворочается во сне и что-то шепчет.
Читая Платонова, ловишь себя на мысли, что сердце вспоминает какую-то райскую синестезию, как если бы ты шёл по вечернему полю и кончики твоих пальцев вдруг блаженно прозрели и мир сладостно-жутко накренился: ты видишь и ощущаешь прохладную мягкость касания цветов у лица ладони, щурящейся, как ребёнок, который не лёг спать, как положено, а идёт куда-то вечером с мамой, и весь мир для него — чудо божье.

Когда Платонов в 1934 г. послал рукопись рассказа «Мусорный ветер» Горькому, тот ответил:

Что тут сказать. Горький расписался в своей пошлости и словно посмотрел на Платонов снизу вверх, как какой-нибудь мелкий чиновник-призрак из романа Кафки, казнящий красоту без суда.
У меня есть маленькая мечта: умереть.
Но не просто умереть, а пронести в рай, под полой, под крылом, контрабандой, томик Платонова (в идеале, хорошо бы туда пронести томики Цветаевой, Набокова, Мисимы), потому что в раю нет страданий и томления нежности: ах, в рай я шёл бы пешком, по синему воздуху, с чемоданами..
Иногда мне снятся такие сны.. в которых я развращаю ангелов.
В раю дует осенний, платоновский ветерок и облетает листва и я просыпаюсь в одинокой постели, в которой нет моего смуглого ангела, и я понимаю со слезами на дрожащих ресницах, что я не в раю и никогда уже не буду в раю. Что рай утрачен навсегда.
Как в рассказе Платонова.

В свои снах, я подзываю к себе крылатого Пушкина и, с улыбкой, грацией эксгибициониста, раскрывающего плащик,
распахиваю крыло и показываю лазурный томик Платонова.
Боже мой! Многое бы я отдал, чтобы посмотреть, как Пушкин читает Платонова!
Ах, славно было бы в раю устроить кинотеатр и посмотреть с Пушкиным, Достоевским, Цветаевой: фильмы Бергмана..
Как воспринял бы это Пушкин?
Поднёс сверкающую и лёгкую лазурь крыльев к лицу и тихо заплакал..
Это удивительно, но в Платонове словно бы состоялась встреча Пушкина и Лермонтова.
В творчестве Платонова, словно бы даже днём, светят звёзды, и луна, словно солнце бессонных, освещает загрустившие пейзажи земли.

Мусорный ветер — это апокалиптическое переосмысление «Медного всадника» Пушкина.
Рассказ написан в 1933 г., на волне прихода к власти — Гитлера.
Рассказ вовсе не антифашистский. Это частности. И не антитоталитарный: это к узкоспециальным и местечковым писателям: Хаксли, Оруэллу.
Рассказ Платонова много шире и глубже: он о тоталитарности самой жизни.
Декорации рушащегося мира вроде бы просты: Германия 30-х.
Голод, страх, идиотический энтузиазм славословия власти.
На площади возводится бронзовый памятник Гитлеру — бюст. Половина человека. Получеловек. Кентавр пустоты и ужаса, человек, растущий из пустоты, в пустоту и мрак.
Люди поклоняются пустоте и половинчатой человечности: месяц человечности.
Это только выглядит нелепо и кошмарно: поклоняться бюсту тирана. А если это не бюст? Если человек поклоняется с таким же идиотическим энтузиазмом, другому чудовищу, на уровне чувств, смыслов, цивилизационного выбора, как сейчас принято говорить? Главное, чтобы сердце было в тёплом жирке, а там хоть весь мир пускай горит огнём: современная демократия.Современный экзистенциальный образ человечности, опирающейся не на гуманизм, бога и любовь, а на обнажённый, демонический ужас слепого преклонения перед наукой и цивилизацией, с её идеалами машин и сердца, впавшего в летаргический сон.
В этом плане у Платонова изумительная символика птиц в рассказе, как стремления к небесам, как адова символика: свастика — как следы птичек на земле. И райская — образ женщины-ангела, пленённого.

Аллюзия на Пушкинский Медный всадник — прозрачна.
Вместо наводнения — городок накрывают коричневые воды смерти и ужаса.
Словно люди, в поисках счастья и истины, «бурили» душу свою, и добурились до какой-о мрачной нефти души, до перегноя умерших миллиарды лет назад, в Эдеме, таинственных существ.
И вся эта зараза стала охватывать городок и души и тела людей, изменяя их как в кошмаре.
Платонов словно бы «снял» рассказ по сну Раскольникова о трихинах.
Вместо Евгения, маленького человека из поэмы Пушкина, сходящего с ума и потрясающего кулачком своим пред статуей Петра  — немецкий физик, чья крылатая душа рвётся к звёздам и открывает тайны космоса, но на земле его книги сжигаются, предвосхищая мысль Гейне ещё в 19 веке: где горят книги, там вскоре будут сжигать людей.
Я не понимаю что стало с людьми в 21 веке. На наших глазах горят целые страны. Но люди думают, что людей то никто не сжигает. Значит можно спать дальше.
Сжигается вечные понятия: бог, любовь, честь, мужчина и женщина, мама и папа, совесть.. но людей то никто не сжигает? Можно спать дальше..

Душу этого человека, рвущегося к небесам — ожидает крестный путь, какой ещё не видел мир: в смерти на кресте, есть своя грация и стиль: руки раскрыты словно бы для объятия всего мира.
У Платонова — совсем, совсем иначе: мрачнейший апокриф смерти бога и человечности на земле.
Тотальное расчеловечивание, разбожествление человека, природы: фактически, Платонов впервые показывает распятие, не в образе бога на кресте, а в образе природы, человека и бога, слитых в нечто единое, поруганное и изувеченное до предела.

Пейзаж начала рассказа, напоминает апокрифическую фреску из «Превращения» Кафки и поэмы Блока — 12 (Христа, в венчике из роз, убивают из ружей на площади), и картины Гольбейна — Мёртвый Христос, которая так ужасала Достоевского. Он писал, что из-за этой картины можно потерять веру.
Хорошо, что Достоевский не читал Платонова..
На самом деле это ужасно, что Достоевский не читал Платонова. И даже дело не в том, что он умер до рождения Платонова. Оба — равнозначно гениальны.

В начале рассказа мы видим пробуждение человека, бессмертной души, в сумеречном склепе своей квартиры.
Фактически — воскресение из мёртвых.
Свет, словно уставший и раненый ангел, робко проникает в окно.. как бы боясь сказать Христу, что он пролежал в склепе не 3 дня, а — века, века, и за окном — полыхает безумный мир, фашизм и вечные войны.
Платонов экзистенциально углубляет кошмар «воскресения» — сексуальным насилием. Фактически от сексуального насилия пробуждается человек. Но пол человека, как бы закрыл глаза и ослеп (тема секса в рассказе — сквозная), и та женщина, что жаждет любви, по-человечески жаждет, от недостатка любви превратилась в животное, в поруганную и бескрылую молитву, как бы заросшую травой и печалью.

В отличие от повести Кафки, у Платонова, превращение свершатся не с отдельным человеком, а со всем миром.
Сквозь само уставшее и бредящее вещество мира, сквозь души и плоть людей, словно бы стал пробиваться тёмный свет, люди и жизнь, стали зарастать шерстью и ветром, словно жизнь стала полупрозрачна и 4-й день творения, как солнце бессонных, стал медленно приближаться к земле, и пейзажи природы, пейзажи поступков и мысли людей, из тела, стали зарастать адом.
При чтении Платонова, как и при восприятии музыки Дебюсси или картин Мунка, нужна особая оптика.
Есть авторы, которых сразу понимаешь, как ребёнок, язык матери, толком не зная ещё языка.
Это солнечные авторы. Солнечное творчество.
А есть лунное творчество: нужен навык и некое сотворчество, я бы даже сказал — читательский лунатизм, как при чтении поздней Цветаевой, Перси Шелли, Набокова, Саши Соколова.

В творчестве Платонова, вещество жизни словно бы вылеплено (не сплетено или нарисовано, как у других писателей) из таинственного и сверкающего вещества, равно зачерпнутого из девственного мира при его сотворении, пронизанного светом ангелов и счастливого бога, ещё до сотворения человека, и безумно уставшего вещества в конце времён, когда человечество умирает вместе с богом и сквозь истончившуюся кожу жизни, проступают не рёбра, а полыхающий космос, ад и рай, одновременно.
В этом плане, космизм Платонова похож на некоторые работы Павла Челищева (Набокова от живописи), но я бы сравнил его ещё с картинами Павла Филонова.

Картина Челищева

В апокалиптическом комизме Платонова, обнажённое сердце бьётся как бы в начальной тьме и пустоте мира, почти отдельно от человека, как сон или бесприютный ангел-калека, ковыляющий за человеком, на которого он со стыдом оглядывается.
Истомлённая и бредящая плоть человека и само ещё существование, становятся тускло-прозрачными, как в конце света, или как у первых людей в Эдеме.
Но если у первых людей были блаженно видны мысли, мечты о звёздах, то в космизме Платонова, видно словно бы роение «трихин» в душе человека (тех самых, из сна Раскольникова), роение низкой жизнедеятельности человека, как бы отпавшего от бога: внутренности человека и его жизнедеятельность и мысли — стали печальной фауной ада, берегов Стикса.

Платонов создаёт свою матрицу, которой ужаснулись бы сёстро-братья Вачовски.
В этом «подлинном» и падшем мире, где люди заигрались в богов, соки человечества, души людей, трепетные сны — текут по венам-проводам, люди становятся частью машин, живя примитивными инстинктами, которыми их питают машины.
В людях начинает стираться даже пол, мужское и женское, как робкое слово  — люблю, на школьной доске, и это принимается с идиотическим энтузиазмом восторга (впрочем, как и сейчас).
Пол, становятся таким же рудиментом ненужным, как душа, совесть, вдохновение, вера в бога.
Ещё Достоевский писал в Карамазовых, что для иных — сапоги, важнее и полезнее Пушкина.
Сейчас это особенно актуально, когда не то что люди, а целые страны, готовы предать своё прошлое, совесть и бога, ради сытого и примитивного, демократического счастья и удобных, стильных сапожек: Платонов — пророк, не меньше чем Достоевский. Для него, в прогрессе и чудесах цивилизации, на которых по детски падка душа, словно бы заложен природный демонизм, и если ему человек не противопоставляет свой высший порыв к добру, то этот демонизм как бы захватывает человека, цивилизацию, и становится тёмным и тоталитарным.

Платонов в рассказе описывает человеческое тело, как последний пейзаж в конце времён, как комнату-ад, в которой укрылась душа, словно гонимая христианка.
И в этой мрачной комнатке тела, осязаний, словно бы гаснет свет, тот тут, то там, и ночь обнимает мир и душа дрожит где-то в груди или в пещере черепа.
И вот в этой «пещере», с акустикой ада и падающих звёзд, наш герой, ведёт диалог, им толком не понятно с кем — не то с бюстом Гитлера, не то с богом, не то с космосом и собой: сам себе гробовщик из Гамлета, держащий в дрожащих и исхудавших до костей руках — свой же, ещё покрытый тонкой и бледной кожей (больше похожей на мгновенный и робкий отсвет звёзд), череп.
Я специально подсветил этот гамлетовский образ в рассказе, потому как без навыка чтения Платонова, без лунатизма прочтения, он попросту не считывается и текст Платонова предстаёт обычной драмой, а не мерцает в 4-м и 6-м измерениях.

Т.е. ставится вопрос, похлеще гамлетовского: быть или не быть.
В сравнении с вопросом Платонова, это детский вопрос, похожий на совершенно детский вопрос человека средних веков, который стоял на берегу океана и думал: а есть ли на той стороне что-то ещё? Другие земли, люди?
Вопрос существования души после смерти, Платонов экзистенциально переносит с потустороннего мира, на посюсторонний, и приходит к ужасной мысли: жизнь — Здесь, более невозможна и безумна, чем жизнь — Там.
Всё переворачивается с ног на голову, словно нас обманули и мы уже умерли и живём в аду, кое-где заросшем от скуки, травой и цветами.
А жизнь души, любовь, в мире — где есть Гитлеры (страшен не сам Гитлер, а сладострастная и радостная возможность его существования в мире: Гитлер — лишь винтик), где сама жизнь, её безумные законы, которым многие присягают в верности с энтузиазмом идиотов, называя это естественным, нормой и природным — невозможна: одно отрицает другое и душа томится по чему-то звёздному, божественному, как гг рассказа.

Может прав был Джордано Бруно, писавший, что не душа находится в теле, а — тело, в душе?
Правда, по Платонову, как мне кажется, тело — в душе, находится у тех, кто не присягнул к больной норме жизни и природному порядку вещей (вроде очевидная истина, но почему-то к ней многие или не приходят совсем, или через муку: всем понятно, что естественно, когда животные кушают животных, а человек кушает животных. Но что-то в человеке понимает, что с миром что-то не так, он болен, и по разному пытается искупить это: кто-то становится вегетарианцем, кто-то бросается в творчество, кто-то.. кончает с собой. Это же одна спираль безумной нормы, где все пожирают друг друга, в тоталитарном ли смысле, в человеческом, животном..), и потому душа у них — бескожая и её ранит всё в этом мире, даже красота мира.
В пронзительном рассказе Платонова «Девушка-Роза», о русской пленной в немецком концлагере, на стене сожжённой тюрьмы, есть слова, перекликающиеся с выделенной мной цитатой Платонова.

«Мусорный ветер» похож на жуткий апокриф распятия в конце мира, где всё смешалось, словно мрачно обрушились стены между Днями творения и даже сном бога, отдыхающего от «дел» и ему снится кошмар и он что-то шепчет в бреду.
Ангелы идут по тлеющим руинам мира, но вместо белоснежных крыльев за плечами — гробы.
Колыбель, качающаяся над бездной: мать укачивает двух умерших детей: любовь и жизнь.
В могиле спят, обнявшись, мужчина и женщина: тоже, по сути — любовь и жизнь.
Колыбель, утроба и гроб — стали единым целым, словно выровнялось давление жизни и ада: словно мир ещё и не начинался. Или уже давно кончился, а люди и не заметили этого.
Совершенно апокалиптический и пронзительный образ Платонова, который мог стать самым мрачным иконописцем в истории: образ Христа, остановивший вечный ужас безумной матери, остановив её руку на раскачивающейся над пустотой, колыбелью: и времени больше не стало..

Далее, Платонов описывает совершенно безумное причастие человечества, быть может единственно разумное, для него, потерявшего образ и подобие бога: Христос, буквально, заживо, даёт свою плоть и кровь, на съедение.
В некоторой мере, Платонов описывает предсказание Достоевского, об антропофагии: о пожирании людьми, людей, не понимающих даже этого.
Люди и правда наивны, как дети: мы видим, как едят плоть, и ужасаемся, но не видим, стараемся изо всех сил не видеть, как пожираются и распинаются души, красота, истина.
Так, грустный ветерок подует порой, коснётся сердца и мы обернёмся, задумаемся на миг.

О чём? Каждый о своём. О женщине, например. Куда же без женщины. Я о смуглом ангеле своём задумаюсь..
В мире Платонова, женщина — это Беатриче в аду.
В ней одной, надежда на то, что в мире однажды подует ласковый ветерок и цветы яблони распустятся словно сами собой, от счастья.
Женщина, с крылатой грацией. Женщина-птица, в рассказе Платонова: женщина может и спасти этот безумный мир, и окончательно погрузить его в мрак.
Всё как в любви..
Как же без любви у Платонова?
Это прозвучит странно, но Платонов для меня — главный русский романтик, а вовсе не Лермонтов, Пушкин, Тургенев.
Романтика вовсе не в прелестном свидании возле сирени ночью, не в томлении по любимому человеку возле окна, на подоконнике, не в признании в любви на воздушном шаре: это всё так естественно и мило… как улыбка, как чихание любимого человека, или просто возможность посмотреть, как любимый кушает или спит.

У Платонова в рассказе есть вечный символ неразделённой любви, достойный быть гербом на щите рыцаря любви.
Любви в рассказе нет, словно времени и места нет для любви в этом безумном мире, но есть пронзительная мимолётная мечта о любви: раскапывают могилу в конце времён, а в ней лежат кости мужчины и женщины, бесполые уже, как ангелы, и они обнимают друг друга: в жизни им не дали этого, и теперь они, в земле, чёрной, как глубокий космос, обнимаются века.
Они вместе — навечно. Ибо любовь — навечно и она сильнее любого тоталитаризма и безумия жизни.

Закончилась империалистическая война, отгремела гражданская. В родной город близ реки Потудань возвращается Никита; вся его сознательная жизнь – страшные бойни, страх, кровь и смерть. И вот, вот – все закончилось. Он сомневается, узнает ли знакомые места, встретит ли людей своего прошлого.

Что вспоминать? И стоит ли?..

Вспоминает Никита, как знал раньше девочку Любу. Ходил он вместе с отцом в красивый дом местной учительницы, а у той – милая дочка, та самая Люба, все за книгами. Он и не говорил с ней тогда. Помнит, что занавески у них были на окнах, пианино у стены, много книг, шкаф весь забит. Никите то нравилось – у него-то в доме ни книг, ни пианино отродясь не было. А красота и знание привлекают его. И Люба, нежная Люба…

Каково это – встретить ее спустя столько лет, этих долгих военных лет?

Люба выросла, на врача учится. А жить не на что. Жалко ее – вечно голодную, обобранную, одинокую, с неизвестностью вместо будущего. Никита сам себе изумляется – что в ней такого, что он все к ней ходит, кормит ее, а сам нежности ответной от нее не видит? Не красивая. Сама не привечает. Влюбиться она хочет, а без любви – нет. А Никите и не нужно, достаточно просто на нее смотреть, заботиться, любить ее одним сердцем. Он-то – человек страстный лишь в этом сердце, а что попроще – не хочется, просто не хочется, что и не заставишь.

…А вот Люба полюбила. И замуж хочет, и отвечать нежностью и ласкою. Никита счастлив. Оба счастливы – хоть что-то хорошее в жизни. Но полюбившей Любе, расцветшей женщине, недостаточно любви сердечной. Быть вечной девушкой при любимом муже – участь страшная. Как ненароком Люба покупает детскую кроватку, ставит ее у окна, а ночью плачет от горя. Никита ничего сказать не может – ему жить не хочется, так стыдно. Боится каждой ночи, все слушает, как жена рыдает в подушку, и ее не успокоишь. А куда деваться? Уйти, убежать, избавить ее от этого. Чтобы она все позабыла, все, все…

Нежнейший рассказ о сложностях любви, поэтичный в своей искренности, трогательный и тонкий. Любовь у Платонова – необыкновенная сила, иррациональная, все в ней правильно и неправильно. Читаешь – и кажется, что за эту любовь не было бы жалко отдать всю жизнь, без остатка. Прекрасно.

Хотела я было сбежать с собственной рецензии, которую писала на книгу "Похвала добродетели", как из зрительного зала во время трагического момента, но книжная судьба нагнала меня в виде очередного рассказа, чтобы отработала карму. Что ж... Я уже перестала удивляться и твёрдо уверовала в отдельную книжную галактику, где правят свои законы и закономерности. Сопротивление бесполезно, поэтому  ничуть не удивилась очередному совпадению тем у Гуртуева и Платонова, которые взяла своею собственной рукой...

Итак... Старый осёл у Гуртуева и сорокалетний Ефим, по прозвищу Юшка у Платонова - помощник кузнеца, больной всем известным и неизлечимым в прошлом недугом. Ой... А можно я поплачу? Ну так тихонечко побубню себе под нос, с которого будет немного капать? Ну не могу так по-деловому раскидывать сравнения таких жутких вещей. Жутких, но вполне себе реальных для этого мира..

Ну что вам сделал этот старый, бродячий ослик и несчастный безобидный Юшка, который просто жил и ходил по улицам туда - сюда, с работы и на работу, а летом куда-то исчезал не на долго... За что вы их обоих били, шпыняли, гнали, смеялись? Ах, да, вот они инстинкты расцвели. И знаете, какой главенствовал в этом глумлении? Добей слабого! Некая утилизация немощи, которая живёт в любом животном мире. И если среди животных - кровь и раны, то для людей и внешней убогости достаточно. Так что, всё просто. Здоровье и сила избавляются от старости и слабости, которую считывают в любом человеке, подставляющим вторую щёку. А Юшка думал, что его так неумело любили, наивный...

Размещаю две душераздирающие цитаты из этих похожих рассказов и я снова сбегаю... Надеюсь, я выполнила миссию, и судьба в ближайшее время перестанет подкидывать мне подобные вещи, про которые трудно писать, но видимо периодически надо. На самом деле их нужно просто читать у авторов, так же как слушать некоторые пронзительные музыкальные произведения, чтобы не нарушать гармонию и не запылить дорожки, по которым такие истории должны добрести до наших душ, где нет места инстинктам.

"Камни, куски глины, острые обломки битого кирпича летели в него отовсюду. Попадали по спине, по ногам.

Его били и гнали. И прежний хозяин, которому он стал не нужен, и безусые юнцы, и женщины, идущие по воду.

Он убегал.

Не так резво, как в молодости, но убегал, гонимый каменьями и проклятиями, гонимый смертной обидой, горькой и безысходной, терзающей его старое ослиное сердце.

Один из камней попал ему в голову. Он чуть не упал. В глазах потемнело. Только ноги, как заводные, по привычке несли его все дальше и дальше, за околицу, где рос спасительный густой кустарник, в котором можно было укрыться от побоев и оскорблений.

Старый осел давно уже не доставлял хлопот своему хозяину. С того самого дня, как прогнали его за ворота родной усадьбы, исхлестав хворостиной. Иногда он по забывчивости возвращался домой, но прежний владелец все больше зверел, хватаясь за что попало.

И ослабевшее доброе животное научилось понимать, что, вопреки законам божеским и человеческим, приходить сюда вовсе не следует.

Куда же деваться? Где укрыться от палящих солнечных лучей в летнюю полдневную пору, от студеного ночного ветра зимой, насквозь продувающего ущелье?

Не было ответа на этот вопрос.

Тяжко было осенью, когда над долиной повисала свинцовая хмарь и ливень сплошной стеной накрывал и аул, и кусты за околицей, и свалку, где находил себе приют бездомный осел.

Тугие струи дождя бередили незажившие раны, пронизывали болью и холодом. А когда дождь утихал и свалявшаяся шерсть высыхала, еще долго ныли ссадины и ушибы, слезились глаза.

Но все это еще можно было терпеть. Самым страшным оставалось горькое сознание того, что больше он никому не нужен.

Почему так случилось, он понять не мог." 

Э. Гуртуев "Рассказ про старого осла"

"Он брел, как обычно вечером, уже затемно из кузницы к хозяину на ночлег. Веселый прохожий, знавший Юшку, посмеялся над ним:— Чего ты землю нашу топчешь, божье чучело! Хоть бы ты помер, что ли, может, веселее бы стало без тебя, а то я боюсь соскучиться...И здесь Юшка осерчал в ответ — должно быть, первый раз в жизни.— А чего я тебе, чем я вам мешаю!.. Я жить родителями поставлен, я по закону родился, я тоже всему свету нужен, как и ты, без меня тоже, значит, нельзя...Прохожий, не дослушав Юшку, рассердился на него:— Да ты что! Ты чего заговорил? Как ты смеешь меня, самого меня с собой равнять, юрод негодный!— Я не равняю, — сказал Юшка, — а по надобности мы все равны...— Ты мне не мудруй! — закричал прохожий. — Я сам помудрей тебя! Ишь, разговорился, я тебя выучу уму!Замахнувшись, прохожий с силой злобы толкнул Юшку в грудь, и тот упал навзничь.— Отдохни, — сказал прохожий и ушел домой пить чай.Полежав, Юшка повернулся вниз лицом и более не пошевелился и не поднялся.Вскоре проходил мимо один человек, столяр из мебельной мастерской. Он окликнул Юшку, потом переложил его на спину и увидел во тьме белые открытые неподвижные глаза Юшки. Рот его был черен; столяр вытер уста Юшки ладонью и понял, что это была спекшаяся кровь. Он опробовал еще место, где лежала голова Юшки лицом вниз, и почувствовал, что земля там была сырая, ее залила кровь, хлынувшая горлом из Юшки.— Помер, — вздохнул столяр. — Прощай, Юшка, и нас всех прости. Забраковали тебя люди, а кто тебе судья!.."

А. Платонов "Юшка"

Молодая, почти ювенильная, страна жила. Она вставала спозаранку, сразу же принимаясь за тяжелый, напряженный, но радостный труд. С молодецкой удалью она пахала целину, прокладывала железную дорогу в непролазных лесных чащах, выращивала скот в выжженной солнцем и высушенной ветрами степи. Пот реками катился с ее чела, омывая румяные щеки, стекая по телесным изгибам за шиворот и на грудь. Лицо ее горело, глаза жгло от соленых излияний тела, рук и ноги ломило от невыносимого, но такого ощутимо потребного, труда. Ела она мало, да и скудно. Не ради еды жила. Да и не ради радости. Ради будущего. Оно должно было быть светлым. Так ей казалось...

Даешься диву, какими путями и у каких адресатов оказывается писательский талант. Андрей Платонович Платонов - прямое тому подтверждение. Он вышел из рабочей среды и сохранил ее самобытность в своей писательской манере, в языке своих книг. Меня его язык просто заворожил. Гипноз чистой воды. Или шок. Но мне он, этот шок, очень по вкусу. Образность, неординарность в подборе эпитетов и метафор, неожиданные словесные конструкции. Я просто не ожидала.

Повесть "Ювенильное море" посвящена развитию в степи советского животноводства на заре взросления самой страны. СССР только-только встает на ноги. Это уже потом она станет промышленным монстром. А пока это кусок не раскатанного теста - тут пусто, а там густо. Хотя где ж там густо... Пожалуй, людьми, характерами густо, волей человека труда. Знаете, я вот читала и думала: люди-то какие! Для них слово "труд" не простое, не пустое, не иносказательное! Оно - настоящее. Т-Р-У-Д! Трудный день, который начинается еще затемно, трудная ночь, когда спишь не всегда в кровати. Если включить эмпатию, то твоя изнеженная сидением на стуле у компьютера сущность начинает бастовать и сопротивляться: "Только не бросай меня в терновый куст (с)!"

Понимаю желание многих категорически не читать советскую прозу, избегая идеологии, давления, представления готовых решений, клубка "-ций" (коллективизация, механизация, мелиорация, активизация...), но не принимаю. Я читала и чувствовала, что автор видел, ощущал, осязал, понимал (не знаю, как сказать точнее), что конец всего этого будет совсем не тем, каким его замыслили лидеры-идеологи. Я поняла это инстинктивно в процессе чтения повести, оно там между строк, даже не скрыто, на поверхности. Потом нашла кое-какие следы и в биографии. Даже его героиня, ярая сторонница советской власти, Федератовна меряет жизнь и плоды ее не столько идеологическими мерками, сколько человеческими. Попустительство, распущенность, лень, воровство и мздоимство - вот враги советской власти. Но давайте рассудим, какой власти они не враги?! Хотя Бог с ней, с властью, они враги честному человеку. Тому, что как и его страна, проводит долгий день в труде, сжигая свою молодость и энергию ради завтрашних результатов.

Повесть эта почти мистическая. В ней много полезного, но есть и прогностическое. Автор описал борьбу за внедрение в практику хозяйствования отдельно взятой организации (совхоза) инноваций. Почти сто лет прошло, а ничего не изменилось. Нет, я, право слово, пополнила копилку литературных источников для развития мышления современных управленцев. Да чего стоит одна цитата, что я вынесла в эпиграф. Правда, я твержу такое именно управленцам, задача которых сегодня - творить на ниве управления, ибо человек стал капризнее, прошлые находки работают ограниченно. Да и цифровые устройства взяли на себя массу работы по систематизации, хранению, передаче информации. Ну да это уже уход от темы.

Резюмирую: глубоко, ярко, трудно!

Итак, Платонов... Наконец -то, я немного познакомилась с ним. Весьма противоречивые чувства, что я даже несколько растеряна - покупать его сборник рассказов или нет. Очень своеобразная подача у автора. При первом открытом мною рассказе "Река Потудань" мне не очень понравился литературный язык писателя. Возможно, это такой авторский приём, не знаю... Просто описываю свои ощущения. Что-то из разряда "Он пошёл. Она сказала. Он развернулся и ушёл."  Быть может, автор слегка примерил манеру тех людей, которых описал в этой трагической истории, чтобы лучше передать их жизнь послевоенную? Людей, которые то, что чувствовали, не в состоянии были описать даже друг другу, и делали всё молча, почти? Некая языковая подсушенность? Это единственное для меня объяснение.

Но и в рассказах "Девушка Роза", "Фро" я уловила похожие нотки в писательской манере, к которой нужно привыкнуть, если сразу не принимаешь. Такое чувство, что автору так было тяжело описывать то, что происходило в этих трагических историях с его героями, что у него сдавливало горло от слёз, которых он по-мужски стеснялся. И он скрывал эти слёзы спокойным повествованием, несколько торопясь досказать. Ему не до прикрас и лирики, когда о таком. Может, так? "Июльская гроза" и "Никита"- рассказы о детях, но очень своеобразные по содержанию и с двойным дном. Понравилась "Афродита"с философскими размышлениями главного героя, но из-за явного воспевания политического строя, избегу рецензии, чтобы не запутаться в противоречиях и не привлечь неприятные дискуссии...

Одним словом, мне всё равно понравился Платонов. Я поймала себя на мысли, что думаю о нём, вспоминаю каждый из прочитанных рассказов, которые продолжают, хоть и с некоторым опозданием и послевкусием раскрываться во мне. Каждый из них достоин глубокого отзыва на самом деле. Просто, нужно посидеть и немного успокоить своего внутреннего ребёнка, который расплакался от нового блюда, отчего встал из-за стола и начал капризно топать ножкой, а от одного рассказа - так вообще грохнулся на пол и забился в истерике - ну, как бывает у некоторых избалованных чад... Но буянить бесполезно - мама уже заказала книгу!

************************************************************************************************************

Итак, рассказ "Цветок на земле". Это просто невероятно! И дело не только в том, что мне понравилась эта своеобразная притча о жизни, а ещё и в том, что год назад я написала миниатюру, очень похожую на этот рассказ. Она у меня называется "Чувства", и я выложу её в ближайшее время под этой книгой в историях, без изменений. А пока Платонов :

"Дед повел Афоню полевой дорогой, и они вышли на пастбище, где рос сладкий клевер для коров, травы и цветы. Дед остановился у голубого цветка, терпеливо росшего корнем из мелкого чистого песка, показал на него Афоне, потом согнулся и осторожно потрогал тот цветок.
— Это я сам знаю! — протяжно сказал Афоня. — А мне нужно, что самое главное бывает, ты скажи мне про все! А этот цвет растет, он не все!
Дедушка Тит задумался и осерчал на внука.
— Тут самое главное тебе и есть!.. Ты видишь — песок мертвый лежит, он каменная крошка, и более нет ничего, а камень не живет и не дышит, он мертвый прах. Понял теперь?
— Нет, дедушка Тит, — сказал Афоня. — Тут понятного нету.
— Ну, не понял, так чего же тебе надо, раз ты непонятливый? А цветок, ты видишь, жалконький такой, а он живой, и тело себе он сделал из мертвого праха. Стало быть, он мертвую сыпучую землю обращает в живое тело, и пахнет от него самого чистым духом. Вот тебе и есть самое главное дело на белом свете, вот тебе и есть, откуда все берется. Цветок этот — самый святой труженик, он из смерти работает жизнь."

Не захотелось нарушать стройную гармонию рассказа Платонова своими рассуждениями. А просто тихо перечитать эти мудрые, лучистые слова, вселяющие веру и добро в минуты душевного отчаяния и упадка сил в жизненном потоке суеты и разочарований.

"— Теперь я сам знаю про все! — сказал Афоня. — Иди домой, дедушка, ты опять, должно, спать захотел: у тебя глаза белые... Ты спи, а когда умрешь, ты не бойся, я узнаю у цветов, как они из праха живут, и ты опять будешь жить из своего праха. Ты, дедушка, не бойся!"

И вот так, всего в нескольких страничках, автор нас ставит перед огромным зеркалом, в котором отражаются такие человеческие пороки, как гордыня, жестокость, нетерпимость к чужим слабостям, равнодушие, а где-то размытым фоном виднеются любовь, бескорыстие и редчайшая самоотверженность... Сильно. И чертовски точно, а оттого и крайне неприятно.
Литература 7-й класс.
Рано и сложно для понимания и глубокого анализа, потому что разбор на уровне "что такое хорошо, а что такое плохо" - слишком примитивен именно для этого рассказа. Это крошечное, но необычайно многослойное произведение. Его читать нужно нам, взрослым, чтобы потом слой за слоем вкладывать своим детям.