Если дать детям игрушечную железную дорогу, то они первым делом устроят крушение поезда. Это игра, а не проявление испорченного нрава, и мы за это их не осуждаем.

У него переменчивая натура, его легко рассердить и легко развеселить. А ещё ему всё быстро надоедает.

С каждым новым повторением витка я менял последовательность ваших обличий, пока не добился такого порядка, который, по моему мнению, предоставляет вам самую лучшую возможность разгадать тайну смерти Эвелины Хардкасл...

Слуги проходят мимо, удивлённо смотрят на меня, отворачиваются, как только я пытаюсь задать им вопрос. Они явно считают, что мне здесь не место, но не знают, как от меня отделаться. Здесь их царство, подземная река сплетен, слухов и неприукрашенных суждений. Моё присутствие её загрязняет.

Мне нравится его дерзость. Я его унизил, а он отплатил мне той же монетой, не приложив к этому ни малейших усилий — одно терпение. Такой поступок заслуживает похвалы.

Эта старая дама — такая колоритная особа, что просто не вместит кого-то ещё.

Какие-то воспоминания остались, но очень смутные. Дотянуться до них я не могу. У воспоминаний есть вес и форма, как у зачехлённой мебели в тёмной комнате. А у меня нет фонаря, чтобы их осветить.

Я сжимаю её (Библию) обеими руками, пытаюсь произнести молитву, проникнуться былой верой, но всё напрасно. Само занятие кажется глупым и никчёмным. Религия, как и всё остальное, меня покинула.

Самое страшное, что он меня ни в чём не упрекает, а наоборот, жалеет. Гневные упрёки весомы и осязаемы, их можно опровергнуть, хотя бы и кулаками. А вот жалость — туман, в котором сразу теряешься.

Охваченный приступом внезапного страха, пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь о себе: имена родных и близких, домашний адрес, свой возраст, да что угодно. Бесполезно. Не помню даже, как меня зовут. За миг все, что я знал, вылетело из головы.

Too little information and you're blind, too much and you're blinded.

Слишком мало информации — и вы слепы, слишком много — и вы ослеплены.

Меня восхищает ваше упорство, но я презираю людей, у которых отсутствует гордость.

Оставаться собой становится все труднее.

Я ни за что не упущу своего случая. Ни за что — ни ради раскаяния, ни ради того, чтобы помочь тем, кому уже давно помочь невозможно.

Нельзя допустить, чтобы прошлое меня подвело.

Смерть настигает свои жертвы и в темных закоулках, и в чистых гостиных с кружевными салфеточками на мебели.

Все, что происходит не неизбежно, хотя на первый взгляд кажется, что это не так.

Вокруг меня сжимаются годы, запускают клыки в горло, вытягивают из меня все силы.