Цитаты из книги The Bell Jar

Мне казалось, что я сжимаюсь в крохотную черную точку на фоне этих красно-белых ковров и сосновых панелей. Я чувствовала себя так, словно проваливаюсь сквозь землю.

одуревший троллейбус

Я ощущала себя очень тихой и очень пустой - как мёртвая точка торнадо, безропотно перемещающаяся с места на место посреди окружающего её неистовства стихий.

Её мысли не совпадали с моими, и чувства тоже, однако мы достаточно сблизились, чтобы её мысли и чувства казались искажённым и тёмным отражением моих.

Я собирала все добрые вести о Джоан маленький горький комок, хотя выслушивала их с наигранной радостью. Джоан была улыбающимся двойником меня самой в лучшие времена, созданным специально для того, чтобы преследовать и мучить меня.

Общество Джоди, Марка и Каля начинало давить мне на нервы, словно тяжёлая деревянная колода на рояльные струны. Я боялась в какой-то момент не выдержать и начать рассказывать, что я не могу читать и писать и что я, наверное, единственный человек, который целый месяц не сомкнул глаз и до сих пор не умер от истощения.

В Чикаго люди станут воспринимать меня такой, какая я есть. Я стану просто Элли Хигинботтом, сиротой. Люди полюбят меня за добрый и спокойный характер. Они не станут заставляют меня читать книжки и писать длинные работы о близнецах в творчестве Джеймса Джойса. И однажды я вполне смогу выйти замуж за внешне грубоватого, но с нежной душой механика из гаража и заведу с ним большую многодетную семью, как Додо Конвей.
Если мне вдруг этого захочется.

Потом я подумала: как вообще доктор Гордон может помочь мне, если его окружают красавица-жена, красивые дети и красивая собака, похожие на ангелов на рождественской открытке?

Я подумала, что срочная буква в начале могла подразумевать, что ничего, на самом деле, не начиналось заново, с прописной буквы, а лишь проистекало из того, что приходило ранее.

Я вышла из кондиционированного купе на станционную платформу и ощутила родное дыхание пригорода. Пахло политыми лужайками, машинами-универсалами, теннисными ракетками, собаками и детьми. Спокойный летний день объял всё своей утоляющей дланью, словно смерть.

В самый последний момент мне не захотелось смывать со щёк две диагональные отметины из запекшейся крови. Они выглядели трогательно и довольно броско, и я подумала, что принесу их с собой как память об умершем возлюбленном, пока они не исчезнут сами собой.

Бесстрастное белое солнце светило, повиснув в зените точка мне хотелось стачивать с себя слой за слоем под его лучами, пока я не сделаюсь безгрешной, тонкой и нужной всем, как лезвие ножа.

Константин вёз меня в ООН в своём старом зелёном кабриолете с опущенным верхом и потрескавшимися, но удобными коричневыми кожаными сиденьями. Он рассказал мне, что загар у него оттого, что он играет в теннис, и, когда мы сидели рядом, пролетая по залитым солнцем улицам, взял меня за руку и легонько сжал её, и я почувствовала себя счастливее, чем даже тогда, в девять лет, когда летом, незадолго до смерти отца, бегала по горячему белому песку пляжа.

По какой-то причине я считала самым главным самой увидеть, как из лона выходит дитя, и убедиться, что оно твоё. Мне казалось, что если всё равно придётся терпеть эту боль, то лучше оставаться в сознании.

Вот опять я строила радужную картину: мужчины страстно влюбится в меня с первого взгляда, и всё это складывалось из прозаической мишуры. Лежурная экскурсия по ООН, а потом сэндвич!

От таких девиц меня просто тошнит. Я так им завидую, что лишаюсь дара речи.

Мне казалось, что, если они оставят меня в покое, я смогу обрести душевное равновесие.

Мне хотелось туда, где никто бы не знал о моём существовании.

Что по-моему было не так? По всему выходило, что все было так, лишь мне казалось, что что-то не так.

Причин вставать я не видела.