Цитаты из книги The Bell Jar

Честно говоря, мне по возрасту немного поздно читать такие книжки про мучения студенток, многое уже не близко. Впрочем, это не значит, что книга совсем не понравилась. Скучным показалось начало с его официальными обедами, туфлями за 40 долларов (тогда это было зашибись, как дорого), блевотОй после вечеринок (и не только), барами и коктейлями. Провинциалки в Нью-Йорке – шанс уцепиться за поезд успеха и въехать в мир большого бизнеса. А мир какой-то второсортный: гостиница похожа на пансион благородных девиц, на призовых обедах травят и вообще все глупо и скучно. Впрочем, без этого начала не было бы всего остального, оно дает почву для дальнейшего, да и в познавательном плане полезно, знакомит нас с американским образом жизни. Единственное, над чем я хохотала в гослос, это эпизод, когда русский переводчик ООН после совместного ужина пригласил Эстер к себе послушать записи балалайки и оказалось, что она "обожает балалайку". Даже не знаю, что более сюрреалистично – русский, ловящий американских студенток на балалайку, или трогательная непосредственность девушки, которая готова на все, лишь бы ее лишили невинности.

Читать про депрессию и самоубийство было гораздо увлекательнее. Общее настроение напомнило Сэлинджера (не одна я это отмечаю), сразу и Холдена Колфилда и Фрэнни из замечательных повестей оо Глассах, только у Эстер не было такого замечательного брата, как Зуи, который вправил бы ей мозги. Пришлось вариться в собственном соку, вышло не очень удачно. Ньюйоркский приз вместо того, чтобы замотивировать девочку на успех, наоборот, создал ей жесточайший комплекс неполноценности, и все стало казаться совершенно бессмысленным. В итоге, съехала с катушек полностью, и туфли за сорок долларов не спасли. А еще могу себе представить ужас человека, который хочет быть поэтом или на худой конец издателем, когда он вдруг обнаруживает, что не может ни читать (борьба с Джойсом очаровательна), ни писать. Тут, как дважды два, один выход – самоубийство.

Вместе с биографической справкой об авторе, которая была в моем издании в конце, итоговое впечатление двойственное. С одной стороны, все заканчивается на оптимистической ноте – Эстер готова жить дальше и вернуться в колледж. С другой стороны, нам известно, что книга автобиографическая и автор покончила с собой в тридцать с небольшим. Получается, что это не кризис, а целое мироощущение жизни "под колпаком", которое может отпустить ненадолго, а потом вернуться опять.

В колледже мне надо было пройти обязательные курсы по физике и по химии. До этого я прошла курс ботаники и добилась в нем превосходных результатов. За весь год я не дала неправильного ответа ни на один тест и какое-то время даже носилась с идеей стать ботаником и изучать буш в Африке или джунгли в Латинской Америке, потому что получить большой грант на занятия такого рода и в таких сумасшедших краях куда проще, чем добиться стипендии на изучение искусства в Италии или английской литературы в Англии: здесь не так велико число конкурентов.

Тут он заметил движение в дальнем конце коридора, и навстречу нам двинулась процессия, состоящая из нескольких мужчин в халатах известкового цвета и в капюшонах и пары-тройки медсестер. Они катили по коридору каталку, на которой лежало что-то большое и белое. — Не стоило бы тебе глядеть на это, — прошептал Бадди мне на ухо. — Посмотришь и потом никогда не захочешь иметь детей. Нельзя позволять женщинам смотреть на это. Так все люди на земле скоро вымрут. Мы с Бадди рассмеялись, он потряс руку Уиллу, и мы игроем прошли в кабинет. Я была так потрясена видом кресла, в которое поместили роженицу, что не сумела произнести ни слова. Оно выглядело как самая настоящая дыба, со всеми своими металлическими подвесками и приспособлениями с одной стороны и со всевозможными инструментами, проводами и трубками непонятного мне назначения — с другой. Мы с Бадди встали у окна, всего в нескольких футах от роженицы. Отсюда нам было прекрасно видно. Живот женщины вздымался в воздух такой горой, что ни лица ее, ни верхней части тела мне было не разглядеть. Казалось, она целиком и полностью состоит из этого чудовищного, жирного, как паучье, брюха и двух крошечных, уродливо вздернутых в зажимах ножек, и на протяжении всех родов она только и делала, что нечеловеческим голосом орала. Позже Бадди объяснил, что роженице дали таблетку, чтобы она не испытывала мучений, и что, рыдая и бранясь, она на самом деле не понимала, что делает, потому что пребывала в своего рода сумеречном сне. Я решила, что это именно такая таблетка, какую в состоянии изобрести только мужчины. Здесь, перед нами, лежала женщина, и было ясно, что она испытывает чудовищные мучения, иначе бы она так не кричала, — а, воротясь домой, она, тем не менее, забеременеет вновь, потому что таблетка заставит ее забыть о том, какую муку она претерпела, когда на протяжении всего времени родов в потаенной глубине ее тела то открывался, то затворялся, потрясая ее всю, длинный, слепой, без окон и дверей, коридор страданий.

The two of them didn't even stop jitterbugging during the intervals. I felt myself shrinking to a small black dot against all those red and white rugs and that pine paneling. I felt like a hole in the ground. There is something demoralizing about watching two people get more and more crazy about each other, especially when you are the only extra person in the room. It's like watching Paris from an express caboose heading in the opposite direction -- every second the city gets smaller and smaller, only you feel it's really you getting smaller and smaller and lonelier and lonelier, rushing away from all those lights and that excitement at about a million miles an hour.