He went on looking at the Tree. All the leaves he had ever laboured at were there, as he had imagined them rather than as he had made them; and there were others that had only budded in his mind, and many that might have budded, if only he had had time.

В его сознание устремился поток памяти - памяти о грязи, о вони, о яростных убийственных звуках, о жестокости, страхе и ненависти; памяти о разорванных людях и искалеченных мертвецах; памяти о том, откуда он пришел, - о траншее.

…и в конце концов ему приходилось отступать с поля сражения и скрываться за пределами дома - ведь только эти пределы и остаются несчастному мужу, живущему под башмаком у жены.

Какая отвага устоит перед нападками злого женского языка

Есть вещи, от которых хочется бежать и которые куда более мрачны и ужасны, чем шум, вонь, тупая жестокость и полная неэкономичность двигателя внутреннего сгорания.

Не то, чтобы он решил завязать с мелким воровством из соображений морали или, там, впал в религиозность – нет. Но заниматься этим делом было хуже, чем грешно, – просто невыгодно.

Знаки, предзнаменования, чудеса, целый сонм предчувствий, призраки любимых — все это граждане страны внушения; они рождаются на свет божий, когда выходит на поверхность подсознание.

Так трудно быть умной. Я хочу вернуться к незнанию и спокойствию.

— Но вся радость — в самой поездке, а не в том, чтобы добраться до цели. Вы сами меня так учили. Я предвижу чудесную поездку.

Если отдаться целиком какой-то одной идее, то в голове просто не останется места для чего-то другого.

Сказать по правде, Рип плохо разбирался в политике: перемены в жизни государств и империй мало задевали его; ему был известен только один вид деспотизма, под гнетом которого он столь долго страдал, - деспотическое правление юбки.

Я заметил уже, что это был простой, добродушный малый; больше того, он был хороший сосед и покорный, забитый супруг. По-видимому, это последнее обстоятельство и воспитало в нем ту кротость духа, которая снискала ему всеобщую любовь и широкую популярность, ибо наиболее услужливыми и поклалистыми вне своего дома оказываются мужчины, привыкшие повиноваться вечно брюзжащим и бранящимся жёнам.

Лишь те, кто поднялся в горы, могут сказать, какие они на самом деле и что лежит за ними.

Из-под хаоса рухнувших балок, заваленные головешками, торчали обуглившиеся шкафы и стулья, оплавленная раковина, напоминая о том, что раньше здесь была кухня… На дымящейся постели из мерцающих углей лежала его жена, без единого ожога, без единой царапины на теле и мерно дышала. Спала, как будто не обвалились вокруг объятые пламенем стены, не обрушивалась раскаленная кровля, не плавился металл… Неподалеку лежали дети. В дымном раскаленном воздухе можно было различить из спящие фигурки.

Все громче свист косы — и разгорается огонь в печах Бухенвальда и Бельзена.

Молли сжала ему руку. Он повернулся и поглядел ей в глаза. Он увидел, как смотрят на него Сюзи и маленький Дрю. У него медленно обмякли мускулы, лицо опало, сделалось пустым и каким-то бесформенным - как вещь, которую колошматили слишком крепко и слишком долго.