Good Reasons for Bad Feelings: Insights from the Frontier of Evolutionary Psychiatry

Чем опасен анализ взаимного обмена услугами в общинных отношениях, я осознал, когда меня учили проводить семейную терапию, анализируя обмен ресурсами между супругами. По нашим инструкциям супруги составляли списки, в которых отмечали вклад каждого в отношения, а затем с нашей помощью составляли новый контракт, в котором подробно расписывали, что требуется от каждой из сторон. Сеансы терапии и вправду сближали супругов, но в основном, подозреваю, за счет вырабатывающегося у них единодушного убеждения, что эти мозгоправы понятия не имеют, как на самом деле устроена семейная жизнь.

Как отмечалось в главе 3, открытый Уильямом Гамильтоном родственный отбор заставил нас взглянуть на социальное поведение по-новому. В пору совершения своего открытия Гамильтон был не великим биологом, а аспирантом-одиночкой, который много лет размышлял о том, как эволюция объясняет существование бесплодных рабочих пчел, обреченных гибнуть после того, как ужалят врага, нападающего на улей31. Он собирался исследовать этот вопрос в диссертации, но тему завернули. Тогда он отправил рукопись с изложением своей идеи в научный журнал32. Сразу же осознав, что Гамильтон нашел ответ на загадку, десятилетиями не дававшую покоя биологам, редактор этого журнала Джон Мейнард Смит быстренько опубликовал в популярном журнале Nature собственную статью с той же идеей, где и окрестил этот вид отбора «родственным»33.
Этот поступок рассорил Гамильтона с Мейнардом Смитом навсегда. Какая горькая ирония, что на первых же шагах к исследованию альтруизма ученые оступились, ввязавшись в эгоистичную борьбу за лавры первооткрывателя. С бесконечно терпеливым Мейнардом Смитом мы вели невероятно увлекательные беседы, в которых я обрушивал на него лавину дилетантских вопросов о групповом отборе. Гамильтон же был любознательным рассеянным гением, которого интересовало все на свете, и я черпал вдохновение в наших с ним обсуждениях психических болезней. В конце концов ученые начали разговаривать и друг с другом, но отношения между ними остались натянутыми. Эта вражда словно задала тон жаркой и не всегда мирной полемике о сотрудничестве, которая не прекращается до сих пор

Соотношение полов подвергается воздействию естественного отбора, и популяции с преобладанием особей женского пола растут вдвое быстрее, чем наполовину состоящие из особей мужского, — как-никак потомство на свет производят именно самки. Однако в большинстве популяций самцов и самок оказывается примерно поровну. Почему — объяснил великий генетик Рональд Фишер в своем классическом труде 1930 года «Генетическая теория естественного отбора»29. Он задается вопросом, потомство какого пола максимизирует передачу родительских генов. В популяции, почти целиком состоящей из самок, средний потомок мужского пола оставит во много раз больше потомства, чем средняя самка. В популяции, почти целиком состоящей из самцов, результаты будут выше у средней самки. Таким образом, тот пол, который на текущий момент в меньшинстве, даст максимальный генетический вклад в будущие поколения, но за счет значительного снижения темпов роста самой группы.

Например, цыплята в клетках клюют друг друга, нанося раны, которые замедляют их рост. Если разводить кур только из тех яиц, которые отложены в клетках, где друг друга клюют меньше, последующие поколения цыплят будут более дружелюбными и расти смогут быстрее27, 28. Это и есть самый настоящий групповой отбор. Но искусственный. Более того, пример только подтверждает, что прежде никакому групповому отбору эти куры не подвергались. В штатном случае генетические склонности, дающие преимущество группе, искореняются при отборе, если препятствуют размножению отдельной особи. Чтобы этого не происходило, нужны какие-то исключительные обстоятельства.

Меня ему убедить в истинности этой логики так и не удалось, хотя мы беседовали об этом неделями. Возможно, принять жестокую правду мне помешал культурный багаж. Как внук миссионеров, в детстве постоянно бывавший в церкви, я привык считать, что большинство людей обладает высокими нравственными качествами от рождения. Выбрав профессию, нацеленную на помощь другим, я перевидал несчетное количество людей, мотивированных к тому, чтобы поступать как подобает. Работа с пациентами, страдающими тревожными расстройствами, еще больше укрепила (или исказила) мои представления о человеческой природе. В большинстве своем такие пациенты — нерешительные, застенчивые, робкие и совестливые люди, изо всех сил старающиеся оправдывать ожидания социума. Дальнейший опыт немного спустил меня с небес на землю. Раньше я и представить не мог, что кто-то способен, глядя тебе прямо в глаза, давать обещание, которое не собирается выполнять. Но, как и все остальные, я буду горой стоять за свои коренные убеждения, поэтому в моей копилке гораздо больше нравственных поступков и желания сделать что-то хорошее для окружающих, чем примеров обмана и проявлений эгоизма. Другим жизнь преподавала совершенно иные и гораздо более жестокие уроки.
Пытаясь разрешить противоречие между теорией и жизненными наблюдениями, я пополнил легион ученых, искавших эволюционные истоки сотрудничества и нравственных эмоций. Объяснений предлагалось множество, но большинство авторов продвигали каждый свое. В стремлении все упростить мы, наоборот, создаем ненужные сложности, когда — как и в нашем случае — верных причин может быть несколько и все они так или иначе дополняют общую картину. Но честно предупреждаю: в обзоре объяснений, к которому мы сейчас перейдем, важны многие, а я, как почти все мои коллеги, отдам преимущество одному.

Оценка в баллах (как по шкале Апгар) полезна для исследований, но в обычной жизни я бы такой учет ресурсов не советовал: он, скорее, навредит и введет в заблуждение.
Достаточно того, что мы взяли моду оценивать чужую внешность по шкале от 1 до 10, не хватало еще сравнивать таким же образом ресурсы (способности и таланты). Однако, не осознавая сложность и многогранность мотивационных структур, не получится разобраться в происхождении симптомов. Поэтому, чтобы как можно безболезненнее, но эффективно получить нужную информацию, я применяю примерно такой перечень вопросов, разумеется всегда адаптируя его под конкретного пациента.

Точно так же распространен и чрезмерный эмоциональный отклик на незначительные события.
Я помню, как пациентка у меня на приеме рыдала из-за того, что у нее в холодильнике скисла пачка молока, и всерьез винила себя за эту непростительную, в ее представлении, оплошность. Это можно было бы списать на депрессию, но каких-нибудь несколько минут спустя она, захлебываясь теперь уже от восторга, рассказывала, что ее сына приняли в оркестр. Особенно характерны экстремальные перепады настроения для страдающих пограничным расстройством личности: чтобы привести их в ярость или вызвать истерику со слезами, достаточно случайного жеста или интонации.

Как уже отмечалось в главе о диагностике, мы склонны к фундаментальной ошибке атрибуции — винить во всем личностные особенности и упускать из виду воздействие внешней среды и обстоятельств6, 7. Достаточно осознать эту ошибку один раз — и начнешь различать ее повсюду. Нам ничего не стоит записать в халявщики человека, который наливает себе из общего кофейника чашку кофе, на который он не скидывался, — а на самом деле он просто внес нужную сумму еще вчера. На знакомого, который прошел мимо, не поздоровавшись, мы готовы обидеться и обозвать его про себя невежей, не подозревая, что он идет на химиотерапию. Если человек захандрил и ничто его не радует, мы объясним это пессимистичным складом характера. Как-то разговорившись с коллегой, имевшим частную практику, о романах психотерапевтов на стороне, я предположил, что в психоаналитики, видимо, идут те, кого особенно интересует секс. «Да нет, — ответил коллега. — Интересует не больше, чем остальных. Все дело в частном кабинете. Там только ленивый шуры-муры не заведет. Вот заведи себе частный кабинет, сам увидишь».