Людина, що підводиться

Я постарался закрыть входную дверь как можно тише и на цыпочках двинулся через холл, надеясь проскочить в спальню незамеченным, как какой-нибудь непослушный школяр, возвращающийся в дортуар после отбоя. Я уже добрался до лестницы, как вдруг дверь в гостиную распахнулась и свет хлынул в холл, очертив безошибочно узнаваемый силуэт миссис Теббит. Казалось, в этой женщине внушительным и грозным было все, даже ее тень.

— Отличное представление, сержант, — шепнул я.
— Спасибо, сэр, — ответил он. — Кажется, в некоторых случаях спящее лихо лучше все-таки разбудить.

Запах горящего дерева напомнил мне о доме. О том густом серебристом дыме, что поднимается из деревенских труб морозной зимней ночью, наполняет ноздри, сушит горло и чуть ли не кричит, что пора выпить виски, чтоб прочистить глотку от сажи. Но здесь, среди теплой бенгальской ночи, дым шел не из каминов, а из тысяч индийских печей.

— Уиндем! — выдохнул он. — Слава богу!
— Дэниелс? Мы горим?
— Что? Нет. Вы разве не получали мои сообщения? Комиссар назначил вам встречу с губернатором.
— Прекрасная новость, — сказал я. — Когда встреча?
— Десять минут назад.

Шансы раскрыть дело существенно снижаются, если за первые двое суток не удалось значительно продвинуться вперед. Потом потенциальные свидетели и улики рассеиваются, как сигаретный дым на ветру, начальное ускорение сходит на нет, след преступника остывает.

Нас встретил судмедэксперт, сам похожий на мертвеца. Он представился доктором Агнцем. На вид чуть старше пятидесяти, кожа бледная, чуть ли не серая, почти как у трупов, с которыми Агнец работал. Он был упакован в резиновые сапоги и перчатки, белый фартук повязан поверх синей рубашки с галстуком-бабочкой, красным в точечку, отчего судмедэксперт издалека немного напоминал вышедшего на пенсию клоуна.

Целая группа садовников-индийцев подравнивала и так идеально ровную траву, словно парикмахеры, стригущие лысого клиента.

Ворота стерегли два мощных бородатых сикха, столь огромных, что сами ворота казались излишними.

— Я пытался взять у него показания, сэр, но это оказалось непростой задачей. Он не очень хорошо говорит по-английски.
— Странно, — удивился я. — Кондуктор уверил меня, что он англичанин.
— Боюсь, что так и есть, сэр. Может, вы хотите сами с ним поговорить?

В Англии тоже сейчас на каждом шагу куда больше работающих женщин, чем раньше. Они заменили отправленных в окопы мужчин и теперь, когда война закончилась, не спешили возвращаться на кухню.

Со смертью Сары умерло все лучшее во мне. Дни мои были пусты, а ночи наполнены криками умерших, которые ничто не могло заглушить. Ничто, кроме морфия.

От боли мне давали морфий, и много дней я провел в тумане наркотического опьянения. И только гораздо позже, когда мое психическое состояние было признано достаточно устойчивым, мне сообщили о смерти Сары. Мне объяснили, что причиной стал грипп, что была эпидемия, от которой умерло много людей. Как будто это как-то могло смягчить удар.

В итоге из нас всех, примерно двадцати парней, одновременно записавшихся добровольцами, в живых остались лишь двое, и только мне удалось не тронуться рассудком — да и это спорно.

В те дни постоянно приходилось искать замену павшим в бою, и быстрое продвижение по службе было обычным делом.

Я записался добровольцем, желая выделиться на фоне остальных. Подобно большинству радикалов, они много говорили, но ничего не делали, и необязательно было быть интеллектуалом, чтобы понять, что Сара начинала уставать от этого бесконечного пустословия. Я записался добровольцем, потому что почувствовал, что, несмотря на свои свободные взгляды, в действительности она хотела, чтобы мужчина вел себя по-мужски. Я записался добровольцем, потому что любил ее. А затем попросил ее руки.

Но путь истинной любви не бывает гладким, и в нашем случае он петлял вовсю.