Folk med ångest

- не волнуйтесь.

- я и не волнуюсь, черт побери!

- по моему опыту, так всегда говорят те, кто волнуется.

Прошло слишком много лет, и отец уже не мог спросить у сына, как тот себя чувствует, - слишком много, чтобы сын смог это обьяснить. Слишком многое из разделяет, и, похоже, это навсегда.

Физические возможности тридцатидевятилетнего грабителя полностью соответствовали этому возрасту. Не как у тех столичных жителей, которые, чтобы справиться с кризисом среднего возраста, покупают модные дорогостоящие велосипедные трико и купальные шапочки, и заполняют черные дыры в душе своими красивыми картинками в Инстаграм.

Я ещё не доел! Это ведь шведский стол! Как доем, сам увидишь – лягу под стол и свернусь клубочком!

– Мама никогда бы меня не простила, если бы я тебя отпустил, – сказал Джим, опустив взгляд.
– А меня она, по-твоему, простила бы, если бы я тебя отпустил? Ведь ты был ее мужем, – сказал Джек, обращаясь к стене. Джим кивнул, посмотрев в небо.
– Но мамой она была твоей.

This story is about a lot of things, but mostly about idiots. So it needs saying from the outset that it’s always very easy to declare that other people are idiots, but only if you forget how idiotically difficult being human is.

Анна-Лена улыбнулась животу Юлии:
– Когда у вас срок?
– Да я – хоть сейчас! Слыхал, ксеноморфик? – ответила Юлия, обращаясь одновременно к Анне-Лене и личинке чужого у себя в животе.

Грабитель посмотрел на дверь туалета. Затем на заложников. И спросил:
– Там кто-нибудь есть?
В ответ Зара с саркастической улыбкой спросила:
– Вы сами-то как думаете?
Грабитель заморгал так часто, что можно было подумать, будто он передает сигналы азбукой Морзе.
– Значит, вы думаете, что там кто-то есть?
– Может, ваши родители еще на первом свидании выяснили, что у них одинаковые фамилии? – поинтересовалась Зара.