Отзывы о книге Это мы, Господи!

Небольшая повесть погружает читателей в атмосферу отчаяния, ощущения бессмысленности происходящего, ненужных смертей и отсутствия здравого военного руководства. Поначалу, приступая к данной книге, я полагала, что речь пойдет про подольских курсантов, тех, кто отчаянно дрался, задерживая врага, и чью трагичную гибель никак не назовешь напрасной. Но тут писатель пишет о совсем иных курсантах, которым не повезло оказаться под началом неудачного, неопытного и слабохарактерного командира, так что они действительно оказались лишь «мясом», которое бросили закрывать брешь, по факту ничего не изменив в расстановке сил и зря сложив свои головы.

У автора отлично получилось нагнетать это ощущение безнадежности, растерянности, чувства, что «все зря, никого мы не спасем и сами погибнем бесславно», так что произведение вышло очень «пораженческим».

При этом особо не успеваешь привязаться к героям, по моим ощущениям, текст весьма «холодный», безжизненный и сумбурный. Я начинала слушать его в аудиоформате, но доступная в сети версия выполнена совсем неудачно, чтец озвучивает текст очень непрофессионально, неправильно расставляя ударения в словах (словно русский для него неродной), так что, несмотря на трагические события сюжета, испытываешь лишь раздражение. Но и переход на электронную версию не сильно мне помог, перечитывая повесть с начала, я по-прежнему испытывала некую досаду оттого, что никак не могу понять, что происходит, кто куда идет, что это за чуждые герои, о которых автор не стремится рассказать, поэтому-то они и выглядят некой серой массой.

После завершения книги я даже стала искать объяснения от профессионалов, что вообще хотел сказать писатель, как воспринимать написанное, что надо читать между строк. К чему была эта странная встреча с наглыми НКВДшниками, то ли прохлаждающимися в поле, то ли прячущимися от реальных боев (и почему у капитана даже не возникло мысли, что это вражеские диверсанты, или это современный читатель привык везде видеть шпионов?) К чему было нападение на немцев, если потом капитан опустил руки и решил самоустраниться? И многие другие вопросы, которые возникают по мере чтения, но, к сожалению, толком объяснения я так и не нашла, возможно, тут скорее надо чувствовать, а не размышлять.

Подводя итог, я не могу рекомендовать данное произведение, хотя и не жалею, что его прочла. Ведь война состоит и из таких моментов поражения, растерянности, паники и неудачного руководства. Думаю, что в прошлом было достаточно примеров бегства высших военных чинов, когда пряталась своя форма, а генерал мог переодеться в рядового, ситуаций, когда из-за горе- начальников бойцы оказывались без направляющего руководства, погибали при паническом отступлении или же бестолково бросались своими командирами прямо в пекло.

Эта книга показывает одну из множества граней войны (хотя автор, видимо, скованный некими рамками, все же пытался и тут несколько «героизировать» своего главного персонажа), поэтому горечь поражения и переживание о погибших тут вполне органичны.

Коротенькое, но очень пронзительное произведение из цикла о битве за Москву.
Ноябрь 1941 года, село в Подмосковье. Фишисты уже на ближних подступах к столице. Младший лейтенант Сергей Воронов отправлен командовать взводом. Но как на грех в этом селе был склад валенок, так и познакомился с кладовщицей Мариной. Дальше понятно, дело молодое.
Но война на то война, чтобы не прощать подобных действий. Приказано - разведка боем, все ушли, а Сергей и его ближайший друг попали в плен. Воронов ранен и очень слаб. Выживет? Погибнет? Расстреляют? Автор оставляет это за скобками...
Что понравилось. Писатель не читает нравоучения, не говорит о том, как надо и как не надо поступать. Выводы каждый сделает сам. Но раз есть преступление, то неотвратимо и наказание...

Ровно год назад я также сидела в вагоне московского поезда и целых четыре часа предвкушала встречу, плавая в своих чертогах разума в надежде навести в них порядок - будто мне это подвластно. В наушниках играла музыка, а в душе щемящая тоска. И прошлогодний 9 мая оказался неприветливым, как снежный ноябрьский день. На сей раз теплее, даже солнышко слепит глаза из окна. Интернет отключён в целях безопасности - музыки лишили, в душе прошлогоднее смятение с медленно падающим осадком на самое дно, но... Я же взяла книжку. И это всё тот же сборник рассказов о первой любви. А последний и непрочитанный - о войне. О любви на войне.

Боже... Героиня моя тёска. Сюрприз. Не этот ли рассказ прочитал мой отец незадолго до моего рождения об отважной разведчице Тане, в честь которой назвал меня, отвергая предложенную мамой Светлану. Не знаю, уже не спросишь... Но я рада его настойчивости и дальновидности или скорее родительской интуиции и вкусу.

Она радистка в партизанском развед отряде. И снова сюрприз. Того, кого она любит зовут Сергей, и у него внешность Маяковского. Мне нравится это имя, имя моей первой любви. Красивое сочетание мужского и женского имени, и вспоминается всем известная песня, в которой они плюсуются и которую я наигрывала в юности на пианино, она со мной согласна. Ой, как же я люблю всегда посклонять имена, да поискать в этом смысл или совпадения... Но я не одна такая. И это немного утешает.

А вот война не утешает. А усложняет - всё и всегда. А ещё она лишает - и не только любви, но и самой жизни. Он пошёл на задание с группой, а вернулся из них лишь один раненый. А он? Умер? Умер её Сергей, отважный поэт, стихи которого читает только она и бережно хранит его тетрадь? Нет, она не верит. Она же любит его. А значит чувствует, что жив. Мы ведь всегда чувствуем того, кого любим, и расстояние не имеет значения...

Поезд мерно покачивается, подъезжая к столице, я дочитываю рассказ, стыдливо пряча слёзы от соседей и всё думаю - отчего же мы не белые лебеди, поражающие наше человеческое воображение своей моногамностью? А эта Таня, которая самовольно покинула отряд и ушла на поиски любимого, веря в то, что он жив - она будет любить своего красавца Сергея всю оставшуюся мирную жизнь, если им доведётся найти друг друга после войны? Будут ли они как два, преданных друг другу, белых лебедя, или жизнь сломает это первое сильное чувство, и мир окажется ничем не лучше войны в своей привычке разрушать прекрасное?

А дальше будет то, что нужно читать наедине с собой, а не в вагоне поезда, где всегда окажется много свидетелей ваших сентиментальных слёз. Как в моем случае. Но у меня есть тёмные очки, они всегда со мной...

"Прилетали они по зорям. Сядут на середину озера, обнимутся шеями и плавают, а белые — как снег. Ну, полюбуются, помилуются, а как солнце взойдет повыше — снимутся и улетят. Бабушка, бывало, говорит: «Храни тебя Бог, Данилыч, от причинения обиды птицам. Не тронь их». А дедушка… не стерпел. Подкараулил он их в одно прекрасное утро и полыхнул с берега. И убил самого. А лебедка осталась. Подплыл он на лодке, хочет взять убитого, а она прикрыла его крыльями, сипит на убийцу и норовит клюнуть… Насилу отнял, а ее пожалел, улетела… Дома дед распластал лебедя на полу, крылья — от стенки и до стенки, а глаза — как желтые монисты, и смотрит!.. Бабушка увела тогда меня в лес и сама тоже плакала, жалела старушка загубленную красоту…

Ну, прошел день, другой — всякое ведь дело забывается. Но вот на четвертую зорю на озеро прилетела лебедка — растрепанная, исхудавшая… И начала она метаться; то на воду сядет, то вынырнет, то взовьется. И стонет… Понимаешь, Матвеич, в жизни не слыхал я такого крика — одна живая боль! И так каждое утро. Сторожка наша у самого берега стояла — слышно все, и бабушка захворала, не вынесла лебединой тоски. А дед… он тоже переживал, как от зубной боли… Одним словом, не стало жизни нам. Мы с бабушкой начали уговаривать деда перевестись в другое лесничество — это можно было, деда ценили, но он, старый хрыч, нашел другой выход из положения… Как-то с ночи еще собрался в обход будто, а сам залез в кусты на берегу озера и дождался лебедку… Выпалил он по ней, да не попал — руки, верно, тряслись… И вот что получилось, Матвеич. Взвилась лебедка над озером и стала чуть заметной, а потом сложила крылья и камнем прямо на деда, на ружье…"

https://u.livelib.ru/reader/litera_T/r/e3pu0f6b/o-r.jpg">

Когда я перевернула последнюю страницу повести, то осознала, что читала ее со стиснутыми зубами и со сведенными к переносице бровями. Очень страшное чтение, очень напряженное. Я не впервые читала эту повесть, но как первый раз проживала все ужасы, описанные Константином Воробьевым.

Это произведение не могу воспринимать как художественное. Для меня это страшная реалистичная хроника, путевые заметки, отрывки из дневника. Взгляд изнутри, из того ужасного мира, который создали не фантасты в своем воображении, а люди. Люди ли?..

Об истории 3-его рейха, о Второй мировой, о Великой Отечественной войне читала много, и каждый раз не устаю поражаться: на что только не способен человек?! И ужасно сознавать, что этот вопрос относится как к тем, кто придумывал и изощренно реализовывал жестокости и зверства, и к тем, кто переносил на себе все тяготы войны, сражений, плена. И те, и те - человеки?

Главный герой Сергей - это, в моем понимании, не обычный герой литературного произведения, и меня не разочаровывало отстутствие описания его внутреннего мира, его переживаний, его личной биографии. Для меня это некая единица, почти функция, главная роль которого - очевидец. Его глазами мы видим ту бесчеловечную картину, которая наполняет всю повесть. И меня не разочаровало отстутствие каких-либо сюжетных поворотов, кульминаций, различных художественных приемов. Для меня очень органичным было как раз вот такое полусухое изложение фактов. И я прямо вижу, как автор быстро-быстро строчит пером по бумаге, стараясь выполнить взятую им на себя задачу - рассказать о плене, о людях. Рассказать, чтоб не забыли. Рассказать, чтоб оправдать и защитить тех, кто, быть может, сам уже никогда о себе не расскажет.

Для меня повесть Константина Воробьева "Это мы, господи!.." - одна из самых страшных и самых важных книг о войне.

Существует такой, набивший оскомину штамп про советское искусство и в частности про советскую литературу. Что существовало такое советское искусство, в котором все, что касается Великой Отечественной войны, было приглажено, все неприятные и неудобные моменты для советской власти скрыты, но при этом все рисовалось либо в черном, либо в белом цвете. И не было полутонов. Ерунда полная. Книга К. Воробьева ярчайший пример честного откровенного рассказа о войне. Самый тяжелый период Великой Отечественной: осень 1941 года. Фашисты под Москвой. Красная Армия отступает. Кажется еще немного и столицу отдадим врагу. Рота кремлевских курсантов 240 человек в новеньком обмундировании выдвигается на фронт. Эти молодые ребята должны были стать лучшими командирами Красной армии. При поступлении они отобраны партийной приемной комиссией с особой тщательностью на предмет верности коммунистическим идеалам, даже роста были все одного 183 см. Курсанты брошены на оборону Москвы, любой ценой надо остановить фашиста. Впереди у них тяжелейшие бои, разочарования и гибель многих. Автор правдиво показывает, как неудачные первые бои закаляют выживших, делают из них настоящих бойцов. Похожий сюжет у Н. Михалкова в фильме «Утомленные солнцем. Предстояние». Режиссер показывает, как бестолково гибнут не обстрелянные, мало что умеющие курсанты. Насколько помнится фильм, в нем все беспросветно.

Однако это не вся правда или не правда. Исторический факт, что полк кремлевских курсантов (Московское высшее военное командное училище имени Верховного Совета РСФСР), заняв оборону на Волоколамском направлении у р. Ламы, сумел наладить хорошие оборонительные линии по всем правилам военной науки и практики, приобретенной Красной Армией в боях. После Ламы наши военачальники стали говорить, что мы научились обороняться. За два месяца своего существования полк проявил чудеса стойкости и храбрости. Правда только в том, что многие погибли… В селе Ярополец, где находилась первая линия обороны курсантского полка, установлен памятник. Там похоронено 815 человек, из них безымянными по сей день остаются 574: Господи, какое счастье, что у нас были (есть) такие предки!

Страх, как и голод, истерзав и скомкав тело, делает его со временем бесчувственным, апатичным и ленивым к восприятию ощущений.

Книга жёсткая и страшная, и тем самым великая. Но к огромному сожалению (моему) она могла быть ещё страшнее.

Уж сколько люди моего поколения (начало воспитания которых приходилось на последние годы СССР) наслышаны про то, как зверствовали фашисты в отношении военопленных, и просто мирных жителей. Казалось бы, книга Константина Воробьёва должна в очередной раз освежить всё то, что нам рассказывали старшие. Что-ж, освежила. Но не так. Не надрывалась почему-то моя душа при чтении. Не надрывалась.

А всё потому, что повествование о злоключениях захваченного в плен лейтенанта, содержавшегося в бесчеловечных условиях, бежавшего, пойманного, битого и т.д. - ведётся как-то буднично, слишком повседневно. Порой Воробьёв сбивается на самую обычную публицистику, а с таким сюжетом, как ужасы немецкого плена, публицистика, на мой взгляд, совершенно не совместима. Из-за неё терятеся там горькая, ядовитая сочность, которая должна быть у такой повести.

Читая её, я всё думал: ну, вырвется он из плена - быть ли ему в плену нашем? Ведь всем известно, куда направлялись красные командиры, не пустившие пулю себе в висок вместо пленения. И хватило ли бы духу Воробьёву рассказать о том, что должен был пережить лейтенант в советском лагере? Нет, не рассказал, потому что не дошёл даже до того места, где наступает долгожданное освобождение.

Не то чтобы я не люблю книги о войне... Я боюсь их. Мне страшно читать, осознавая, что большая часть героев всей книги погибнет... Но еще ужаснее осознание того, что все страшные боевые действия, описанные на страницах рассказов, повестей, романов, происходили или происходят на самом деле. От подобной мысли мне всегда становилось плохо, и я избегала произведения на военную тематику точно так же, как и избегаю ужасов. Потому что война и есть воплощение страха и страданий.

Я начала читать "Это мы, Господи!", еще не зная, какую ловушку подстроила мне школьная программа. А бросить было нельзя: раз сказано - прочитай, значит надо. И я читала. Эта повесть во многом автобиографична, в принципе все творчество Воробьева носит отголосок его воспоминаний о военном времени. Это чувствуется с первых страниц, такое нельзя не заметить. С самого начала я поймала себя на мысли о том, как брезгливо автор описывает концлагеря, в условиях которых он проживает:

Низко плывут снежные тучи-уроды.

Буквально каждая строчка пропитана авторской яростью, каждое слово отпечатывается в памяти. Главная моральная тема - остаться на войне человеком - не исчезала для Воробьева никогда. Так, некоторые люди теряют собственные имена, и от них остается только "личико".

По ходу прочтения я на автомате пыталась провести аналогию с моими знаниями о ВОВ из курса школьной истории. Почему-то, тупо заучивая даты, события, причины и следствия, я даже не попыталась задуматься о том, что помнить нужно не только ради пятерки в аттестате. Война казалась далекой и совершенно нереальной. Мне кажется, что суть произведений о войне стоит в том, чтобы вспомнить. Уверена, что есть множество похожих на меня людей, для которых Великая Отечественная Война - потухший вулкан ХХ века, который нужно забыть и оставить в прошлом.

Для Воробьева литература о войне - не порча, которая с легкостью может испортить и без того плохое настроение, это спасение от беспамятства, ползущего безумия. Проза этого автора актуальна и по сей день: на страницах его повестей и рассказов возрождается ужасающий опыт неудач и бессилия, который все же вселяет надежду...

Когда ты не знаешь, о чем надо думать, заживет ли рана и через сколько дней, кто такие немцы и что они с тобой сделают, погибла ли Маринка или только ранена в спину навылет, пришлют ли в твой взвод какого-нибудь младшего лейтенанта или Калач назначит взводным курву Крылова, кто напишет про тебя матери Лапин или капитан Мишенин, лучше б Мишенин, потому что письмо у него получается длинней, и мать не сразу начнет плакать, когда ты не знаешь, об этом или о многом-многом другом надо думать, тогда твое тело, если ты ранен, становится тяжелым, опасным и заостренным, а воздух и земля гудят и вибрируют, и тебе кажется, что тобой выстрелили, и ты летишь под самыми звездами, и вот-вот ринешься вниз и взорвешься миной.

Какой-то "умник", не помню, переврав известную фразу, сказанул, что на войне всегда есть место подвигу.

А как насчёт ранения? Плена? Отступления?

Вот им, по-моему, там место точно есть всегда.

Ну а если ты попал в беду, всегда ли будет место тому, что с тобой рядом будет товарищ, который поможет тебе не сдохнуть от кровопотери или голода?

Вот в чём вопрос. О том же и повесть.

Она написана немного живее, чем "Убиты под Москвой" и "Это мы, Господи". Отчасти, за счёт любовной линии получилась и интереснее, и напряжённее. Но, как и "Это мы..." - с оборванным финалом. Додумывайте, товарищ читатель, сами, называется.

Вторая книга Константина Воробьёва из мной прочитанных (после "Это мы, Господи), и показавшаяся мне ещё более серой. Откровенно говоря, побаиваюсь немного это писать, потому что могут меня закидать тухлыми яйцами и гнилыми помидорами с криками "как можешь ты, скотина, писать подобные реплики про такую тему, как война, да ещё и про эпизод, когда враг почти в столицу вошёл".

Но могу. И пишу. Слишком документально получилось. Слишком по-журналистски, а не литературно. И повествование рваное, и персонажи нечёткие.

Да простят меня его поклонники.

Эта повесть как-то случайно затесалась у меня в хотелки и я искренне считал, что это повесть о войне современного автора, настолько имя Константина Воробьева мне ничего не говорило. А он оказывается из авторов "лейтенантской прозы", и книга написана аж в 1943. О чем думает человек, считающий что его ведут расстреливать по лестнице в подвал?

Я буду лежать мертвый, а они прикурят… А где политрук Гриша?… Целых шесть годов не видел мать!.. Это одиннадцатая? Нет, тринадцатая… если переступлю — жив…

Хорошее начало, даже прекрасное, но вот только это одновременно и чуть ли не последний в повести экскурс в психологию. Потом только зверства фашистов, убивающих военнопленных десятками в припадках бессмысленной жестокости. Причем жестокость врагов настолько безмерна, что ничего подобного в других книгах о войне и в помине не найдете. Это странно и вызывает опредеделенные сомнения в адекватности, если не самого автора, то уж его версии происходящего точно. Словом есть очень серьезные основания сомневаться в документальности, хоть сам автор и бежал из фашистского плена дважды и, несомненно, мог бы написать правдиво и документально. В повести столько моментов, которые сознание рационалиста не может принять иначе, как отчаянно сопротивляясь, что невольно закрадывается мысль, что не было ли это истинной причиной отказа в публикации в Новом мире в далеком 1946? Например, через несколько дней после пленения и нахождения в лагере военнопленных у Сергея сохранился в кармане гимнастерки серебряный порсигар. И это при том, что дальше автор пишет, что советского солдата непременно после боя обыщут и конфискуют даже запрятанные в сапоги баночки с сигаретами. А потом и вообще чудо: оказывается у военнопленных военнопленных в лагере, нет, вы только подумайте! - ножи и бритвы. А санитар в лазарете лагеря рисует полицаю свастику на спине чернилами вместо того чтобы помазать мазью. Вот такая безрассудная храбрость. И не могу без цитаты

На ее (брюквы) выгрузке и складывании в бурты работали заключенные. На восемнадцатитонный вагон полагалось три человека. Время — час. Не выполнившие эту нормулишались баланды, которую привозили из тюрьмы на завод.

И ведь почти все выполняли! И это то получая пайку в 150 гр хлеба и пару чашек баланды! Причем интересно, что за все три попытки побега, пойманного Сергея только избивают, когда его товарищей расстреливают безо всякого повода. Таково вот творческое видение автора. Вы конечно можете воскликнуть вслед за Тертуллианом: "Верую, потому что безумно!" Но я рискну рискну построить из себя Станиславского и сказать: Не верю! С логикой у воробьева определенно нелады, в одном месте он пишет, что расстреливают нещадно, а потом совершенно спокойно пишет:

Но немцы любят «порядок». Сто человек должны быть живыми сданы в лагерь — беглецы будут наказаны в комендатуре…

Совсем уже мелочь, но стиль местами слишком цветист для подобного содержания и при чтении вызывает неприятный диссонанс своей неуместностью. Ладно бы так была написана вся повесть, был бы колорит, а тут кусками, ни с того ни с сего.

…Бархатистыми кошачьими шагами неслышно подкрадывалась осень. Выдавала она себя лишь тихим шелестом засыхающих кленовых листьев да потрескиванием стручков акаций. Исстрадавшейся вдовой-солдаткой плачет кровавыми гроздьями слез опершаяся на плетень рябина; грустит по утрам солнце, встающее закутанным в шелковый сизый шарф предосеннего тумана…

Особой идеологической направленностью повесть надо сказать не отличается и агиткой я бы ее не назвал. Возможно, некоторые реалии переданы достоверно, но как говорится ложка дегтя... В заключение: современному читателю с повестью знакомиться едва ли стоит. Итоговая оценка 2+.