Ищи меня в России

Собственно, это был никакой не спектакль, а небольшой, в одно отделение концерт. Первым вышел тощий, очень высокий парень, назвавший себя поэтом, в широком, мешковато сидящем на нем светло-коричневом костюме. Завывая, прочитал стихи о непобедимой, доброй и бескорыстной немецкой армии, которая – вот она какая великодушная! – дала нам, бедным, зачуханным и замученным большевиками людям, счастье видеть, как живет цивилизованный, высококультурный народ, и самим приобщиться к немецкой культуре, набраться ума-разума. Мне запомнилась концовка стихотворения:

Мы все, Германия моя, в долгу перед тобой,

Хотим, чтоб стала ты для нас Отчизною второй.

Тщедушный поэт, жаждущий ползать на брюхе перед «цивилизованными, высококультурными» немцами, сошел со сцены при гробовом молчании зала. Лишь где-то в первых рядах раздались одиночные, жидкие хлопки, но и они тут же стыдливо оборвались.

Итак, я не волоку за собой никакого богатства, зато везу свою немеркнущую память. Понимаю, что выразилась ужасно высокопарно, но это так. Память моя останется немеркнущей. Я никогда не забуду никого из тех людей, с кем была рядом все эти три долгих года в неволе. Никогда и никого… Я никогда не забуду тебя, Аркадий, вас, дорогой дядя Саша, тебя, милый, добрый, влюбленный ирландский парень Роберт, тебя, безвременно поседевший в фашистских застенках, отважный французский моряк Роже, тебя, славный будущий польский турист Юзеф, а также вас, мои итальянские друзья Джованни с Кончиттой.

Я никогда не забуду Василия, Михаила (от Бангера), что так и не дождался светлого дня освобождения, моего названого брата Мишу, нашего глубоко уважаемого «бывшего» соотечественника Павла Аристарховича, а еще русского, с русским сердцем мальчика Юру, чья судьба заплутала на чужих, нерусских дорогах. Мне почему-то кажется, я даже твердо уверена в том, что ты, Юра, никогда ранее не знавший Россию, в конце концов тоже обретешь ее как свою единственную Родину.

Конечно, я не забуду и тебя – «хозяин» Адольф Шмидт, твою высокомерную дочь Клару и вашу верную, чутко держащую «нос по ветру» холопку – «немку из народа» Линду, но только воспоминания эти будут тягостными, недобрыми. Я знаю, что не скоро сотрутся из памяти бесправная, кабальная жизнь, перенесенные унижения и издевательства. И наверное, в своей России я еще не раз, цепенея от страха, ненависти и бессилия, буду видеть по ночам твою, Адольф-второй, искаженную от ярости физиономию, слышать твой громогласный ор, а просыпаясь, с чувством великого-великого облегчения сознавать, что это сон, к счастью, только сон.

Все-таки сбылась моя заветная мечта – мне воочию удалось увидеть твои, некогда всесильный господин Шмидт, растерянность, страх и унижение, но, как ни странно, я не злорадствую, отнюдь нет. Может быть, как сказала однажды мудрая фрау Гельб, нынешние и грядущие невзгоды изменят тебя и ты, бывший прежде глухим и слепым к людским страданиям, познавший собственные беды и лишения, станешь теперь другим, обретешь свойственные человеку зрение и слух.

Помню, когда нас, русских невольников, – будущих «остарбайтеров» – оккупанты гнали в Германию, я в слепом своем горе всем своим существом люто ненавидела всех немцев. Всех без исключения! И взрослых, и стариков, и совсем младенцев. Мне представлялось тогда, что все они, и только они, являются причиной всех наших несчастий. И ты, господин Адольф Шмидт, своей жестокостью, разнузданностью, нетерпимостью в полной мере утвердил эти мои представления. Но за прошедшие годы мне довелось также узнать, что далеко не все немцы оказались одурачены и одурманены ненавистническими идеями нацизма и есть и среди них честные, бескорыстные и благородные люди. К счастью, есть.

Я никогда не забуду мудрого немецкого антифашиста Маковского, добросердечных, отзывчивых немецких супругов Гельб и их детей – Анхен и Генриха, немецкого деревенского лекаря «Коси-коси сено», немецкого вахмайстера Хельмута Кнута, что был приставлен к лагерю английских военнопленных, а также бывшего солдата фюрера, впоследствии деревенского «бриефтрегера» Ганса Дитриха, чья фотография, которую я должна передать незнакомой мне русской девушке Маше, лежит сейчас в моей сумке. Сумею ли я выполнить твою, Ганс, предсмертную просьбу, разыщу ли когда не принесшую тебе счастья, а, наоборот, ускорившую гибель любовь?

Да, я знаю, память моя действительно останется немеркнущей. Наверное, я никогда не сумею забыть моих недавних друзей по заключению – французского паренька Жюля, бельгийца из Брюсселя Рено, русского переводчика Валентина, которого я, заблуждаясь, какое-то время подозревала в гнусных связях с нацистами, но, к счастью, как часто со мной бывает, ошибалась… И конечно, мне не раз будут вспоминаться в России невозмутимые, смуглолицые из неведомой «заморской» страны «прынцы», а также другие мои сокамерники – грубоватая прохиндейка Надька, Стася, Янина, Марыся, хозяйственный пан Тадеуш, а еще отважные варшавские повстанцы – Анджей и Хуберт.

Перед теми, кого настигла лютая смерть, я низко склоняю голову, скорблю сердцем, а тем, кому повезло, я желаю счастья и такой же немеркнущей памяти, которая ни на минуту не позволяла бы забывать прошлое, но одновременно учила бы ценить жизнь в любых ее – радостных ли, тяжких ли – проявлениях.

Я никогда не забуду также вас, мои хорошие, славные подружки по неволе – Зоя, Вера, Галя, Люся, Нина от Насса (называю так тебя, Нина, по привычке). Возможно, с кем-то из вас мы еще встретимся в России, а может, наша дружба продлится, как нам однажды мечталось, на всю жизнь. Поверьте, мне очень хотелось бы этого. Ведь, как я понимаю, нет на свете дружбы чище, надежней и бескорыстней, что зародилась однажды в неволе.

Одной мне не спится. Не спится – и все тут… Да и как можно спать, когда я еду, еду, еду домой! Ведь я еду в Россию! В Россию!

Я не везу с собой никакого богатства. Все мои «трофеи» – это подаренное однажды чубатым солдатом «приданое» – немецкие пододеяльник и простыня с вышитыми непонятными вензелями, а также крепдешиновое платье в мелких разноцветных листочках по серому полю и эффектная, светло-голубая шелковая кофта с рядом прозрачных стеклянных пуговиц… Сознаюсь, при виде огромных тюков, чемоданов, баулов, что распиханы повсюду в вагоне, у меня тоже мелькнула было однажды корыстолюбивая мысль – а может, зря мы с Руфкой так погордились, не набрали с собой, как другие, немецкого барахла? Ведь, как сказал рыжеусый, при нашей нынешней нищете и бедности что-то можно было бы продать, что-то обменять, а что-то перешить. Тем более что и нитки у обеих имеются – шелковые, разноцветные, подаренные тем же чубатым грубияном, нитки, которые не захотел украсть у меня даже вшивый цыганистый тип. Но эта мысль сразу же исчезла: ах, не надо мне ничего чужого! Права мама: голова на плечах есть, руки-ноги целы – все у нас когда-нибудь будет, всего сами добьемся… Главное – я еду домой! Ведь это не сон – я еду наконец в Россию!

Я умолкла. Лейтенант тоже сидел молча. Потом он встал, неторопливо, не глядя на меня, подошел к пыльному, освещенному сбоку солнцем окну, распахнул обе створки. И сразу в комнату ворвался вместе с прохладой шум весеннего утра – звон капели с крыш, отдаленный гул мотора, чьи-то голоса, смех… Я смотрела на аккуратно подстриженный затылок лейтенанта, на край жесткой, белоснежной полоски, что выглядывал из-за ворота кителя, и вдруг опять робость, до дурноты, до дрожи в коленках, охватила меня. Почему он молчит? Разве нет, разве не найдется у него для меня ни одного доброго слова?

Я проглотила колючий комок в горле и, не смея назвать лейтенанта по имени, хрипло напомнила:

– У меня – все…

– Да. Я понял. – Он по-прежнему не отворачивался от окна, стоял, уставившись на улицу, словно видел там что-то необычайно интересное. Тогда я, собрав всю свою храбрость, спросила твердо: «Скажите, лейтенант, меня можно простить? За то, что работала на немцев, что, как вы сказали, пресмыкалась перед ними?»

Лейтенант обернулся. С удивлением я заметила, что он покраснел, даже шея у него побурела: «Не надо так. Не сердитесь на меня. Я ведь не знал всего этого».

Сердиться?! Вот уж это он зря сказал… Ах как не надо было говорить ему подобные слова! Моментально мои глаза наполнились слезами, стремительно и буйно, как долго сдерживаемая и наконец-то прорвавшаяся плотина, потекли по щекам. Сердиться? Ведь я не ошибаюсь, дорогой лейтенант, – ведь это – прощение? А это значит, что и ты, моя Родина, сможешь в конце концов простить меня?

Я не могу, как ни стараюсь, тотчас успокоиться, и еще некоторое время плачу легкими, счастливыми слезами, а лейтенант с растерянным видом стоит рядом и беспомощно удивляется: «Ну, перестаньте же, в самом деле. Сейчас-то – о чем?»

Нет, не понять тебе всего этого, дорогой Всеволод Сергеевич – незабвенный Васька Ревков. Значит, неспроста плачу, значит, есть о чем.

Внезапно лейтенант поднялся из-за стола, двинув стулом, вышел на середину комнаты, зябко повел плечами: «Что-то стало прохладно. Вы не чувствуете? Пожалуй, надо бы затопить печку. Вы умеете растапливать?»

Растапливать печки и плиты мне, конечно, приходилось, и не раз. На полу, возле открытой топки небольшого, закопченного камина лежала груда березовых поленьев.

– Дайте нож и спички.

Лейтенант пошарил в карманах, протянул мне неполный коробок спичек и маленький складной ножик с белой костяной ручкой.

– Подойдет?

Я присела на корточки перед топкой, принялась изготовлять лучину. Однако нож оказался очень неудобен, полено то и дело падало. Лейтенант стал помогать мне. Но тут полено снова упало, и неожиданно пальцы лейтенанта нечаянно коснулись моей руки. На секунду они замерли, а потом поспешно отпрянули прочь. Я искоса взглянула на него. Он хмурился. И тогда я поняла все. Господи, да никакой он не строгий и не злой, этот лейтенант. Вся его суровость и высокомерие – всего лишь защитная маска от слишком явной юности. А так он точно такой же, как Васька Ревков, как Коля Ершов, как Илюшка Борщевский, с которыми я тоже была ровесницей и с которыми когда-то училась и дружила. Я поняла это, и мне сразу стало легко и просто. Сейчас я расскажу ему все. Я расскажу этому лейтенанту обо всем, и, если он поймет меня, если оправдает, если посмотрит наконец на меня другими глазами, я тоже буду оправдана собою, своею совестью… Итак, решено.

– Ну-с… Так как вас зовут? Пожалуйста – имя, фамилия, отчество.

Я ответила по порядку: фамилия, имя, отчество. Допрос начался. Где жила? Кто мои родители? Есть ли кто из близких родных сейчас на фронте? Где училась? Как попала в Германию? Между прочим – сколько мне лет?

– Ну, вот видите! – Лейтенант строго, с укором смотрел на меня. – Вот видите – мы с вами почти ровесники, а ведь я пришел в Германию другим путем. – Он слегка пошевелил погонами. – Я-то ведь не работал на немцев, не пресмыкался перед ними, а пришел сюда с боями. Как же так?

Я видела – лейтенант презирал меня. Но неожиданно это не вызвало во мне ответного желания оправдаться. Мне даже не стало стыдно, хотя лейтенант всем своим видом стыдил меня. Я многое могла бы сказать сейчас этому самоуверенному, полирующему ногти типу. Я могла бы рассказать ему о том, что и не такие вот, как он, а настоящие герои, о которых, к сожалению, никто, никогда не узнает, настоящие Люди с большой буквы бывали изувечены, обломаны там (но не сломлены до конца!) нацистами и что еще неизвестно, как бы он сам повел себя в тех условиях, оказавшись на их месте… Я могла бы сказать все это лейтенанту, но не сказала. К чему? Разве такой поймет?

Все время мучает, не дает покоя одна мысль. Ведь Зинаида сказала, что допрашивающих особенно интересует вопрос о связи с полицией и с гестапо. С гестапо у меня, естественно, ничего общего не было и быть не могло. А вот с местной грозз-кребсовской полицией…

Должна ли я сказать, что несколько раз присутствовала при допросах в полицейском участке в качестве долметчерин – переводчицы? Сколько раз меня туда вызывали? Кажется, три… нет, – четыре. Первый раз это было в усадьбе у Бангера, когда Бовкун обвинил в краже хозяйских сапог поляка Яна. Второй раз – в полицейском участке при допрашивании беглецов Николая, Ивана и Сергея… Третий – опять там же – при выяснении пропажи часов у поляков. И четвертый… а четвертый – в усадьбе молодой фрау Кристоффер, при допросе «восточницы» – роженицы по поводу смерти недоношенного новорожденного младенца… Боже мой, сколько же за моими плечами грехов, если можно считать грехами вызовы меня деревенским вахмайстером в качестве долметчерин! Следует ли назвать это «связью с полицией»? Сочтут ли те, кто будет меня допрашивать, это преступлением? И если сочтут – что тогда?

Нет, я, пожалуй, ничего не скажу им. Просто умолчу – и все. Не заставят же меня говорить насильно, не станут же, в самом деле, тянуть за язык? Значит, решено – о «связи с полицией» я – ни гугу… А об остальном – пожалуйста, – выложу все, как «на духу», как «на исповеди».

Сейчас вся ребячья команда спит. Я смотрю на их раскрасневшиеся от сытной еды рожицы и невольно вспоминаю злые слова хромого отпускника. А в самом деле, кто же у этих «детей войны» отцы? Возможно, веснушчатый, зеленоглазый пустосмешка и забияка Петя – внук веселого, неунывающего французского Гавроша, а темноволосый, с тонкими чертами лица Коля – потомок какого-нибудь английского бродяжки Оливера Твиста? Что же касается Катеньки, то, по моему мнению, в ее артериях и венах наверняка циркулирует хотя бы небольшая частица чьей-то аристократической «голубой» крови. Об этом свидетельствуют проявляющиеся порой совершенно неожиданно в крохотной девчушке своеобразные изысканные манеры (абсолютно не свойственные для ее простоватой мамы), а также ее постоянные требования внимания к себе. Но как бы там ни было, сейчас эта «троица» – русские люди, и жить и взрослеть им – на Русской земле, и Родина у них будет одна – Россия. И дай-то Бог, чтобы стала и для них Россия вечной любовью, единственной, незаменимой страной на свете.

Брест… Мне вспомнилось – ведь название этого города произнес однажды зимним поздним вечером водитель крытого немецкого автофургончика, оказавшийся жертвой войны – этакий современный немецкий Квазимодо или «Человек, который смеется», что доставил меня, опоздавшую на поезд, за чисто символическую плату – за монетку в десять пфеннигов – из Мариенвердера в Грозз-Кребс. Ведь именно здесь героические защитники Брестской крепости, по выражению Квазимодо, «крепко долбанули его», а он, после многомесячных размышлений на больничной койке, остался в конце концов еще и благодарен им за то, что не убили совсем, что его жена не оказалась женой другого, а мальчишки-сыновья не остались сиротами. И именно рассказ этого человека, с изуродованным страшным лицом, вдохновил меня на написание стихотворения о наших славных защитниках Родины. Как там…

Я люблю исполинский народ мой.

Где на свете еще есть такой?

Брест. Первый российский город, куда наша автоколонна вчера поздно вечером прибыла и где нас, четверых самовольно покинувших лагерь репатриантов, тотчас обнаружили и незамедлительно высадили из машин бдительные пограничники.

Все последние часы пути я находилась во взвинченном состоянии – ведь скоро-скоро граница – начало начал Российской земли. Уже стемнело, когда Саша внезапно свернул на обочину, остановил машину: «Здесь… Можно выйти. Только ненадолго».

На протяжении всех трех лет неволи, представляя мысленно эту минуту – минуту встречи с Родиной, мне почему-то всегда виделась одна и та же картина… Это непременно произойдет ярким солнечным утром. Еще издалека я увижу знакомый по кинофильмам четырехгранный полосатый столб с нашим советским гербом и с надписью СССР, увижу небольшое, в солнечных бликах белое здание пограничной заставы, а возле него – группу бравых, подтянутых пограничников, что встречают приближающийся состав с недавними фашистскими узниками. Машинист даст долгий приветственный гудок, и поезд, слегка притормозив ход, проследует мимо поднятого полосатого шлагбаума, а люди, прильнувшие к окнам вагонов, будут махать руками пограничникам, кричать им слова любви и признательности и плакать от великого счастья возвращения из постылого рабства в родные края…

Все оказалось по-другому. Чуть в стороне от дороги неясно вырисовывалась в темноте груда развалин, – по-видимому, там был когда-то погранпост. Не увидела я и привычного полосатого столба. Бывшая погранзона была бы совершенно пустынной, если бы не застрявший неподалеку, на противоположной стороне дороги, крытый, наподобие нашего, автофургон, под которым ерзал по грязному, в выбоинах асфальту, от души чертыхаясь, какой-то бедолага-шофер. Пока подошедший к нему Саша, опустившись на корточки, давал профессиональные советы, я перебралась через скованную хрупким, ноздреватым льдом канаву. Передо мной, насколько могли различить в темноте глаза, лежала черная, местами покрытая нерастаявшими серыми островками снега, израненная, в воронках от разрывов бомб и снарядов, равнина. Возле своих ног я различила торчащий из земли виток ржавой колючей проволоки. Чуть дальше – полузасыпанный, бесформенный, с острыми краями кусок бетона – видимо, остаток от прежней надолбы. Там – еще… Еще…

Нагнувшись, я подняла горсть холодной, влажной земли, поднесла к лицу пахнувший недавними вьюгами, талым снегом, весенними рассветами, порохом и дымными пожарами тугой, обжигающий кожу комок. Мне хотелось плакать, и я заплакала легкими, беззвучными слезами от переполнивших сердце горького сострадания, любви, глубокой, беспредельной нежности. Моя родная Земля… Моя бедная, моя гордая, моя несчастная, моя все могущая выстоять и вынести Российская Земля, без которой я никогда и нигде не смогла бы быть счастливой…