Ищи меня в России

– Вы, Павел Аристархович, не правы, обвиняя Сталина в укреплении фашизма, – сказал дядя Саша. – Может быть, упущением с нашей стороны явилось то, что мы как раз не вмешивались или слабо вмешивались в политическую жизнь Германии. Но повторяю: это упущение, а не ошибка. В двадцатые годы у нас собственных дел и забот было, как говорится, невпроворот. После Мировой и Гражданской войн страна оказалась почти полностью разорена. Требовалось заново создавать народное хозяйство, поднимать, возрождать к жизни заводы, фабрики, налаживать сельское хозяйство, транспорт… Вам, живущим за пределами своей страны русским эмигрантам, возможно, не под силу даже представить себе тот всеобщий подъем и энтузиазм, каким был охвачен народ. В небывало кратчайший срок мы восстановили почти все, подняли страну из руин.

Дядя Саша, прищурясь, посмотрел на Павла Аристарховича.

– Вы думаете, наше руководство не знало, не догадывалось об агрессивных планах Гитлера в отношении СССР? Знало. Догадывалось. Но мы вынуждены были идти на компромисс, на заключение «пакта о ненападении» в силу своей еще очень слабой обороноспособности. Вынуждены.

– Мы говорим, уважаемый, о разных вещах, – сухо прервал дядю Сашу Павел Аристархович (наверное, разобиделся за то, что тот еще раз подчеркнул его, эмигрантскую, разобщенность с Россией в самое тяжкое для нее время). – Упомянув о сталинских ошибках, я имел в виду тот раскол, который Сталин внес в созданный Лениным Коминтерн, а следовательно, и в Международное рабочее движение – и в частности, в немецкое рабочее движение. Вместо того чтобы объединиться с социал-демократической партией, которая с самого начала заняла твердую антифашистскую позицию, Сталин заклеймил немецких социал-демократов, как ярых, заклятых врагов революционного пролетариата. Вот эта сталинская раскольническая политика, отсутствие единства в Коминтерне и ускорили приход Гитлера к власти, к становлению и укреплению фашизма в Германии.

Павел Аристархович сказал, что Сталин способствовал приходу Гитлера к власти, а значит, способствовал становлению и укреплению в Германии фашизма. Это ложь! Ложь! Омерзительная, человеконенавистническая сущность фашизма была известна всем и давно. У нас издавались об этом книги, выпускались кинофильмы. Я помню потрясающий фильм «Профессор Мамлок» – он шел в нашей «кирхе» перед войной. Уже тогда мы знали о существовании концентрационных лагерей, о тех изуверских пытках и казнях, которым подвергаются честные, свободолюбивые люди. Разве же мог Сталин оправдывать фашизм и тем более способствовать его укреплению?

«Вернитесь на минутку. Я хочу сообщить вам новость. Вы, наверное, еще не слышали. Мы сами узнали об этом только вчера…»

– Новость? – У меня захватило дух: – Что? Открыт второй фронт?

– Нет. Второй фронт еще впереди. А сейчас… Знаете, свергнут Муссолини! Италия порвала с фашистской Германией!

Я неслась домой, словно на крыльях. Все мои неприятности враз развеялись, улетучились. Вот это да! Верный гитлеровский пес, этот чернорубашечник Муссолини свергнут! Италия, первый и главный союзник Германии, отвернулась от нее! Вермахт понес неслыханное моральное – и не только моральное – поражение! Скорее, скорее рассказать об этом всем нашим!

Но я опоздала со своей сенсацией. Удивительная, сногсшибательная новость опередила меня. У нас сидели Игорь и Нина от Насса. Были еще Михаил и дядя Саша от Бангера, Василий от Кристоффера, Петро и Иван-Великий из «Шалмана», а также ставшие уже постоянными нашими «воскресными гостями» Павел Аристархович и Юра.

Игорь рассказывал что, оказывается, Муссолини арестован своими же сообщниками – бывшими ярыми фашистами, которые – наконец-то! – прозрели и поняли несостоятельность навязанного им Гитлером режима. На пост премьер-министра назначен теперь некто маршал Бадольо. Значит, фашизм в Италии пал! Но почему же наши союзники-то не воспользуются этим и все еще тянут с высадкой на Апеннины?

Нина сказала, что все пленные англичане в один голос ругают Черчилля и Рузвельта за их медлительность и тугодумие, за то, что они упускают такой подходящий момент. По словам пленных, именно сейчас наступил тот самый благоприятный миг, когда одним ударом можно было бы вышибить немцев из всей Италии. Но, увы…

Забыть прежнее. Это значит, что надо перечеркнуть, выкинуть из памяти и сердца всю прошлую – светлую, радостную и счастливую жизнь, всю ту родную, милую сердцу среду, в которой жила, училась в школе, бегала тайком от мамы в кино, примеряла первые свои туфли на высоком каблуке, жала серпом траву для коровы и поросенка, сидела с удочкой на берегу речки, писала на уроках литературы шутливые эпиграммы в адрес Людки Беляковой, ссорилась и мирилась со своей подружкой Нюрой, шла с бьющимся сердцем на свое первое свидание… Забыть все, что было, – чем жила, тревожилась, горевала, восхищалась, любила; забыть родных сердцу людей – настоящих, чутких, душевных, наших русских людей… Нет, это невозможно!

А между тем, как ни тяжко на душе от сознания своей неправоты, – следует честно признать – есть! Есть такие потаскухи (как назвать иначе?), которые за наглые, сальные взгляды, за липкие, бесцеремонные приставания, за все чужое, постылое, непонятное – есть такие, которые променяли на это и свою совесть, и чистоту, и даже Родину. И таких много…

Недавно мы с Симой зашли вечером к Клаве. У нее сидела Тося от Кристоффера: по всему было видно – мы попали в их компанию некстати, оказались в роли нежеланных гостей. На столе, рядом с чашками и сахарницей, врассыпную лежали невиданные ранее нами фотографии немецких солдат и офицеров. Они обе, раскрасневшиеся, оживленные, рассматривали их. Мельком я увидела на одном снимке смеющуюся Клаву в обнимку с каким-то немцем-очкариком. Правда, Клава сразу, словно бы случайно, набросила на стол полотенце. Она выглядела смущенной, а Тоська все никак не могла угомониться, вспоминая какого-то Пауля, продолжала хохотать. Так вот, оказывается, что и Клавдия с Тоськой из той же когорты, что и Аделя.

А ведь я вначале уважала Клавдию. Она так тепло и проникновенно рассказывала о своем сражающемся на фронте муже, так искренне горевала о прежней счастливой жизни. Мне казалась она серьезной, умной, обладающей многими достоинствами женщиной. Да ведь если на то пошло – и немолодая она уже, и дочь у нее почти взрослая… Мое уважение к Клавдии упало, когда я случайно (как всегда, позже всех) узнала о том, что после Нового года к ней стал похаживать наш Василий. А теперь еще и эти фотографии…

Михаил высказал предположение, что то, что мы считали «весенним затишьем», фактически оказалось мощной, всесторонне организованной подготовкой наших войск к нынешнему наступлению под Курском. (Я вспомнила, что об этом же говорил как-то Джон: «…Возможно, готовится „новый Сталинград“, а возможно, даже что-то более грандиозное».)

Кстати, во вчерашней газете продолжается описание сражений, как они говорят, «в наиболее горячей точке сегодняшнего дня», где, по словам авторов заметок, по-прежнему чудеса храбрости проявляют «доблестные сыны немецкого народа». Однако где именно идут сейчас бои, в чьих руках Орел – из этих сообщений понять невозможно… Господи! Если ты меня слышишь, – помоги, помоги нашим!

Неожиданно флегматичный и равнодушный ко всему Леон принялся вдруг ругать генерала Сикорского. Он утверждает, что находящееся в Лондоне эмигрантское польское правительство пошло на предательство: вступило в сговор с фашистами и решилось на открытый конфликт с советским руководством. Будто недавно наше правительство порвало все отношения с генералом Сикорским и его окружением.

– Но зато, – сказал Леон, – в оккупированной Польше растет авторитет Народной армии – Гвардии Людовой. Создаются партизанские отряды, которые своими подрывными действиями приносят немало вреда оккупантам.

Интересно, откуда он это знает?

– Цо вем, то вем, – загадочно ответил Леон. – Але то есть вшистко правда.

Мы шли медленно, а шоссе словно бы летело нам навстречу. Вот уже и поворот на Петерсхоф остался позади – тот самый памятный поворот, где впервые были произнесены нами заветные слова. Вот уже и шпиль Литтченской кирхи мелькнул сквозь густые кроны деревьев. У меня сердце разрывалось от щемящей боли. Господи, сейчас он уйдет, а недосказанность, а зряшная, нелепая обида останутся. Она, эта обида, навсегда разведет, разлучит нас…

«Ну, спроси, спроси, спроси же, – молила я в душе, – спроси меня о том, что тебя мучает, и я отвечу тебе со всей прямотой, искренностью и откровенностью». Надо во что бы то ни стало разрушить эту возникшую между нами ледяную стену непонимания и отчужденности. Нельзя же идти вот так, рядом, а чувствовать себя далеко-далеко друг от друга. Невозможно произносить пустые, колкие, ничего не значащие фразы, когда столько есть что сказать важного, столько выяснить, во стольком разобраться.

Но он ничего не спросил, а я, оскорбленная недоверием, тоже не смогла первой начать разговор о том, что буквально рвалось с губ, что досадным недоразумением встало меж нами. И в самом деле, в чем я виновата? Посмеяться бы сейчас нам обоим над этой дурацкой ревностью и над глупой, напыщенной гордостью, взяться бы за руки, как когда-то, найти те единственные, простые слова, от которых оттаяла бы, рассыпалась в прах замороженность глаз, губ, рук…

– Ну вот и пришли, – сказал Николай, остановившись возле густой ограды из акации, что отделяла чей-то фольварк от дороги, ведущей в Брондау, и медленно протянул мне руку. – Не знаю, когда удастся нам еще увидеться, и удастся ли вообще? Во всяком случае, я желаю тебе счастья.

– Ну, живем мы здесь не за тысячи километров – авось, когда-нибудь и встретимся, – с беспечной улыбкой и с упавшим от сознания того, что это – прощание, сердцем ответила я. – Ты тоже будь счастлив. Всего тебе доброго.

18 июля

Воскресенье

Похоже, что на Восточном фронте, как и предсказывал Василий, повторяется новая «Сталинградская эпопея», а «храбрые защитники Рейха» терпят очередные неудачи (тьфу, тьфу… не сглазить бы!). В сегодняшней газете уже нет тех ликующих и хвастливых ноток, что были совсем недавно. По всем признакам «грандиозное наступление» фашистов под Курском сорвалось и наши войска продолжают гнать немцев на Запад. В статье под названием «В бой идут танки» рассказывается о будто бы небывалом еще в истории войн танковом сражении под селом Прохоровка, что произошло 12 июля: «…В ожесточенных боях, по неполным данным, участвовало с обеих сторон около полутора тысяч бронированных машин… Дым и пепел затмили солнце и небо, и казалось, что на землю спустилась ночная мгла…»

Я читала эти строки и явственно слышала лязг и скрежет металла, вой и грохот снарядов, слышала предсмертные стоны и крики тысяч и тысяч израненных, сгорающих заживо людей, видела вздыбленную, обожженную нашу страдалицу-землю… Господи, Господи, Господи, сколько же опять погибло молодых, здоровых, еще, по сути дела, не живших, не изведавших счастье любить, ребят?!

Заканчивается статья скупыми строками о том, что «…в результате тяжелых танковых боев советским войскам удалось незначительно продвинуться в направлении города Орел». Очень хочется провозгласить громогласное трехкратное «ура» в честь наших родных воинов, но, пожалуй, я не буду искушать судьбу (снова не сглазить бы!) и лучше на сей раз перетерплю.

В небольшой заметке говорится также о «возросшей активности советской авиации, что явно, но безуспешно стремится захватить стратегическое господство в воздухе». А по нашим понятиям это наверняка означает, что отважные, славные советские летчики творят чудеса в небе и, вероятно, действительно во многом превосходят и по силе, и по мастерству фашистских «люфтфлюгеров»… Эх, знать бы об этом Аркадию! Как бы порадовался он сейчас вместе с нами!

…Дивлюсь я на небо, тай думку гадаю,

Чому ж я не сокил, чому не летаю?

Чому мене, Боже, ты крылья не да-ал, —

Я б землю спокинул, тай в небо взлетал…

Мне и раньше уже много раз доводилось слышать эту песню, но только теперь, вслушиваясь в стройный хор голосов, я по-иному вникла в смысл ее слов. Ну почему, почему у меня нет крыльев и я не могу летать, как птица, быть, как она, свободной?

И такая вдруг опять дикая тоска захлестнула сердце, и таким ненужным, постылым, ненастоящим показалось все это – и ажурная от черных теней дорога, и холодный лунный шар, и мерное цоканье подков, и рвущаяся в чужое небо светлая песня.