Ищи меня в России

Вот ведь как все нелепо и нескладно получилось. Думал ли когда-нибудь Иван, этот обожатель всего немецкого и хулитель советского, русского, о подобном бесславном финале? Несмотря на всю пакость, что подстроил нам Ваня, мне все-таки жаль его. И даже появилось какое-то чувство вины по отношению к нему. Хотя, если разобраться во всей этой истории здраво, пострадал-то он главным образом из-за собственной дурости – вернее, из-за своего дурного, болтливого языка. Да ведь к тому же неизвестно еще, чем может окончиться этот неприятный «инцидент» для всех нас… Ну ладно, поживем – увидим. Однако прав Павел Аристархович – отныне и впредь надо быть очень осторожными и, главное, самим придерживать собственные, охочие до всевозможных откровенных разглагольствований языки.

Между прочим, оба – интересные личности. Сообщили, что советскими войсками взята Варшава (по-моему, это – «утка»), и заверили, что через три недели «красные» будут здесь. По их осторожным репликам можно понять, что они ждут русских, но одновременно и боятся их – главным образом страшатся Сибири. Глупые. Я сказала им об этом и добавила, что ведь и Сибирь – русская земля.

Оба с интересом расспрашивали меня и Мишу, как мы жили дома, но, чувствуется, не поверили ни одному нашему слову.

– Мне уже приходилось встречаться с русскими «остарбайтерами», – сдержанно произнес поляк Эдвин, – так вот, почти никто из них не отозвался о вашей России хорошо – так, как вы отзываетесь. Наоборот. Многие ругают ее, говорят – там бедность, нищета, беспорядок во всем, и даже возвращаться туда не хотят.

Я разозлилась. Уже не раз слышу, как какие-то подонки обливают грязью Россию: «Ругают?! Ну, пусть тогда остаются здесь. Значит, мало их лупят немцы, мало душат, мало издеваются над ними! Это надо же – не хотят возвращаться! Да ради Бога, пусть успокоятся! Никто их там и не ждет, никто и не нуждается в них. Ползают здесь сейчас на брюхе перед бауерами – пусть продолжают ползать всю жизнь. Пусть получают подзатыльники, пусть подбирают за ними, своими хозяевами, объедки! Ах, негодяи, дешевки чертовы!»

Оба – Мицько и Эдвин – с недоумением и даже с некоторой опаской смотрели на меня: «Паненка гневается на нас, а за что? Мы неповинны в том, что ваши же русские так плохо говорят о России».

– Ах, да не на вас я вовсе гневаюсь…

В самом деле, чего ради я так взвилась перед этими «хвостдейтчами»? Такие же продажные шавки, раз решили откреститься от своего народа, отреклись с легким сердцем от собственной национальности и веры. «Фольксдейтчи!» Пусть живут как знают. Пусть все, кто хает Россию, обливает ее грязью и не хочет возвращаться к ней, остаются здесь и, возможно, даже будут счастливы – если, конечно, смогут – в разлуке с нею. А я… Я же поеду, пойду, полечу туда – к моей несчастной, разбитой, поруганной, гордой, могучей, прекрасной и великой России. Если не смогу уехать на чем-либо – пойду пешком. Откажут ли ноги – ползком поползу. Но доберусь! Все равно доберусь. А там – будь что будет: Сибирь так Сибирь, Колыма так Колыма, Хибины так Хибины. Все равно это мой край, все равно это моя русская земля, моя Родина – Россия…

Вот только выжить бы, выдержать. А то сегодня мне уже кажется, что и не дождаться светлых дней, не выдюжить.

Гельбиха, когда я ее догнала (во время нашего разговора она деликатно отошла в сторонку), прямо-таки вся пылала от сжигавшего ее любопытства: «Этот красивый парень – твой новый кавалер? Какие изящные манеры, сразу видно, что порядочный человек». – (У нее все «красавцы» и «порядочные».)

– Что вы, фрау Гельб… Мы всего-то один раз и виделись с ним. К тому же он англичанин.

– Какая разница, – беспечно заметила Гельбиха. – Хоть англичанин, хоть грек, хоть этот, как его, – япаниш. Когда девушка и парень полюбят друг друга, им безразлично, какой они нации. В любви все одинаковые… Я и сама когда-то, давно-давно, еще в ранней юности, любила одного мальчика. Его звали Симон, он был бельгиец. Наши отцы работали вместе, и Симон иногда бывал у нас со своими родителями. Я любила его без памяти и страдала оттого, что он безразличен ко мне… Потом случилось несчастье: его отец получил увечье, и их семья решила вернуться на Родину. Вот тогда я и узнала, что Симон тоже любит меня. Он пришел ко мне, и плакал, и говорил, что никогда не забудет свою Эм. Но мы были еще детьми, что-то по 14–15 лет, и не смогли самостоятельно решить свою судьбу. В первый раз мы поцеловались – робко прикоснулись губами друг к другу. Я отрезала и подарила на память Симону локон темных волос, а Симон дал мне свою золотую прядь. Она и сейчас хранится у меня и напоминает о том далеком, счастливом времени… Тогда, при расставании, Симон сказал мне: «Ты жди меня, Эм. Жди обязательно. Мы станем взрослыми, и я непременно найду тебя». Но вот прошло уже много лет, прошла вся жизнь. Я встретила своего Курта, вышла за него замуж, нарожала ему детей, состарилась и, если бы не война, возможно, давно была бы уже бабушкой – была бы грозз муттер, а Симона все нет и нет, и один Бог знает, где он и что с ним сталось.

Гельбиха снова прерывисто вздохнула, посмотрела на меня как-то загадочно:

– Но я знаю, что он, Симон, тоже не забыл меня и не приехал за мной лишь оттого, что появилось какое-то серьезное препятствие… Он тоже часто вспоминает меня, и, знаешь, я даже точно определяю эти моменты.

– Каким образом?

– Представляешь, на меня вдруг накатывает необычное волнение – сердце томится и трепещет в большой радости и в печали. И тогда я говорю: «Это дает знать о себе Симон, он опять вспомнил девочку Эм». И я ласково уговариваю и подбадриваю его: «Эй, старик, не стоит терзать себя. Мы прожили вдали друг от друга целый век, но, как видишь, не умерли от разлуки, существуем и даже не потеряли способности радоваться, страдать и печалиться».

После ареста Муссолини глава нового военного правительства маршал Бадольо изложил свою программу, которую выразил кратко: «Фашизм пал, но война будет продолжена». Однако народ Италии, с восторгом принявший падение фашистского режима, выступил против продолжения войны. В стране началась всеобщая забастовка. Были выдвинуты требования о немедленном прекращении военных действий и заключении перемирия, о наказании фашистских преступников. И теперь правительство вынуждено пойти на уступки: фашистская партия распущена. Началось освобождение из тюрем политических заключенных.

Что же это происходит? В моей голове полный сумбур. Инициатор свержения фашизма, выразитель воли народа Италии маршал Бадольо – и вдруг пошел против этого же, своего народа?! Если пал фашизм – главный, страшный враг человечества, – зачем же продолжать бессмысленное кровопролитие, зачем, во имя каких идей, гнать на смерть новые и новые молодые жизни?

Миша на этот раз настроен оптимистически.

– Все о’кей! – говорит он. – Эти итальяшки долго не навоюют. Уж если они, май-то, при Муссолини не хотели драться, так теперь и подавно! Вмиг разбегутся по домам макароны трескать. Важно то, что с падением в Италии фашизма Вермахт потерял основного союзника. Вот это, ту, май-то, главное! Теперь и сами немцы подумают – терпеть ли им дальше Гитлера? Слышали же, что говорит их «Свободная Германия»? Небось фюрер и его генералы уже в штаны от страха напустили.

Да, конечно, – все о’кей. Разве кто возражает? Действительно, все складывается прекрасно, как нельзя лучше. Словом, «…и жизнь хороша, и жить хорошо…». Но вместе с радостью растет и гнетет чувство собственной беспомощности и бессилия: где-то такие же «восточники» нашли в себе силы включиться в борьбу против захватчиков, даже здесь, на чужбине, пытаются помочь как-то Родине и приблизить час освобождения. А мы… а мы по-прежнему влачим жалкое рабское существование и только смакуем, пережевываем услышанные где-либо новости, да еще ждем, ждем, ждем…

Но как найти, где отыскать пути к тем безвестным людям, о которых вещает «свободное радио», когда даже в деревенской лавке нельзя появиться без этого треклятого «аусвайса». Наверное, такое возможно только в городской скученности, среди большой массы народа, а не в сельской местности, где всемирная война почти не нарушила привычный уклад жизни (лишь стало голоднее да безлюдней) и где царят обычная патриархальная верноподданность и благонравие.

Во многих городах, – говорил между тем Маковский, – действуют подпольные организации и группы. На военных заводах, в шахтах, на железной дороге организуются саботажи и диверсии. Антифашистское движение перекинулось и в армию – прогрессивно настроенные офицеры и солдаты бросают оружие и отказываются воевать. В ответ руководство Вермахта учредило «чрезвычайный военно-полевой суд», который жестоко расправляется с непокорными. Но фашистский террор только усилил борьбу патриотов. На смену павшим от рук палачей встают новые борцы за свободу. Активное участие в опасной деятельности нелегальных подпольных организаций принимают советские военнопленные, «остарбайтеры» и другие иностранные рабочие…

– Стоп! Обождите! – прервала я Маковского. – Вы сказали: «участвуют русские военнопленные и „остарбайтеры“»… Где есть такая группа или организация?

– Ну, такие вопросы ни ему, ни еще кому бы то ни было не следует задавать, – охладил меня дядя Саша, когда я возбужденно перевела ему слова старого немца. – Да и вряд ли он может ответить тебе что-либо определенное. Ведь адресов и визитных карточек там, естественно, не выдают. Ты же понимаешь, какой ежеминутной опасности подвергается нелегально существующая оппозиция.

– Я тебе, фрейляйн, как-то уже предсказывал, чем завершится затеянная фюрером авантюра «Дранг нах Остен». Теперь все возвращается на круги своя. Для германской армады наступил другой этап – «Дранг нах Вестен», и начало ему положила даже не Сталинградская битва, а еще то давнее поражение наших войск под Москвой. Уже тогда многие немцы поняли, что крах фашистской Германии неизбежен… Что же касается тех немногих уцелевших антифашистов, то мы знали о неминуемом поражении еще раньше – два года назад, в тот трагический день 22 июня, когда германские солдаты впервые победно вступили на русскую землю…

Я хотел сказать вам другое, – продолжил Маковский и снова покосился на Игоря, Петра и дядю Сашу. – Я хотел сказать об усиливающемся антифашистском движении среди нашего народа. На днях мне и моим давним друзьям посчастливилось послушать в городе голос Национального комитета «Свободная Германия». Патриоты бросили клич за прекращение войны, за освобождение страны от фашистской тирании, за создание нового, свободного Германского государства. – (Ах, Маковский, старый утопист, как он по-прежнему верит в какую-то непонятную мне «новую свободную Германию»! Воплотится ли эта его святая вера в явь?)

Но уже через минуту, забыв, что рядом всего лишь девчонка-несмышленыш, я горько жалуюсь Нинке, что вовсе я не гордая (чем гордиться-то?), что он сам, только он виноват в том, что наши встречи прекратились и кончилась переписка. Что его чрезмерная подозрительность и недоверие оскорбительны и унизительны для меня, так как я ничего не совершила такого, что могло бы вызвать подобное отношение. Что, по-видимому, я всегда была ему безразлична и он приходил ко мне просто от скуки, от нечего делать. А теперь у него наверняка появился новый интерес и он и думать-то позабыл о наших прежних радостных встречах и о тех высказанных нами обоими заветных словах. Ну и пусть! Ну и скатертью дорога! Не больно-то и его здесь ждут!

Так я говорю Нинке, а у самой… у самой прямо сердце разрывается от неуемного, тоскливого желания – видеть его, слышать его, говорить с ним. Вот сейчас. Немедленно. Чтобы шел он рядом по этой обсыпанной золотой пылью дороге, чтобы в его серых глазах мне виделось отражение золотого лунного света, чтобы его сильные, смуглые руки словно бы невзначай касались иногда моих ждущих рук.

И так стало вдруг опять жаль себя, так обидно за свою никчемную, обойденную радостью молодость! Ну почему, почему и в свои восемнадцать я все еще одна? Уже многие мои ровесницы, многие знакомые «восточные» девчонки (в том числе Нина и Ольга от Насса, да теперь вот, кажется, и Галя от Клееманна) как-то определили или, во всяком случае, пытаются определить свою судьбу (временно или навсегда – это другой вопрос), а я… А меня, дурочку, все тревожат и тревожат какие-то сомнения и страхи. Я все жду, не перестаю ждать того единственного, кто, как в сказке, должен примчаться за мною на быстроногом серебряном скакуне или приплыть под алыми парусами.

Вот ведь как все глупо и нелепо получается: тот, кто в буквальном смысле слова гоняется за мной, – мне не нужен, неинтересен. Я же, в свою очередь, неинтересна и не нужна тому, кто больше всех занимает мои мысли и сердце. Наверное… наверное, все-таки надо жить проще, безоглядней. Только сумею ли я так, смогу ли?..

Такую вот нежданную бурю чувств, переживаний, слез, раздумий вызвало сегодняшнее полнолуние…

…Сад полышет, как пенный пожар,

И луна, напрягая все силы,

Хочет так, чтобы каждый дрожал

От щемящего слова «милый»…

Как эти есенинские слова соответствуют сегодняшнему волшебному и сказочному вечеру!

11 августа

Среда

23 часа 15 минут

Что за ночь сегодня! Не хотелось мне нынче доставать тебя, моя тетрадь, но просто нету сил умолчать об этом сказочном, в золотистом мареве вечере, что щедро подарила природа людям и всему живому. Сегодня – полнолуние. Огромная луна, похожая на начищенный медный таз или на диковинный, перезрелый, готовый вот-вот рухнуть вниз плод, выпукло висит в фиолетово-синем бархатном небе. Теплый, временами почти горячий воздух густо, так, что зачастую трудно дышать, напоен нежным, сладковато-горьким ароматом созревающих груш, яблок, наливающейся пшеницы, отцветающего люпина. Все вокруг – строения, поля, дорога, деревья, кусты и трава – празднично мерцает, переливается, блестит и сверкает под колдовским призрачным светом. Кажется, невидимая золотая кисея щедро окутала землю и все, что есть на ней. Червонным золотом отливает красная черепичная крыша Гельбова дома, неузнаваемо принарядился, похорошел и нынешний мой постылый дом. А листья старой, словно замершей в истоме, груши похожи на тяжелые, золотые пятаки.

И наверное, от полнолуния, от этой божественной, трепетной красоты, которую, как ни бьюсь, очень трудно передать словами, так беспокойно и отрадно, так светло и пасмурно, так печально и радостно и так смутно и тревожно на сердце.

Хорошо сидеть вот так в «файерабенд» на бугорке за домом, поджав под себя ноги, и смотреть вдаль, и думать тоже о далеком. Темнота быстро сгущается, обступает со всех сторон, скоро не будет видно этих букв.

Передо мной мирный пейзаж – четыре лобастых, пегих теленка на общипанной луговине, а за нею переливается волнами в вечернем сумраке днем золотое, а сейчас – темно-бурое море пшеницы, упирающееся в далекую, черно-зеленую кромку леса. Прямо надо мной провисло, тонко вызванивает о чем-то своем беспокойно снующее кисейное облачко надоедливой мошкары. Небо, по-вечернему хмурое, будто подернутое туманом, в той стороне, где Россия, – засиневшее… Прохладный ветер так приятно освежает горячую голову, заигрывает с прядью волос. Пряно пахнет фруктами.

Но почему, почему так горько на сердце, будто ядовитая ржавчина точит, и точит, и точит его? Почему? Сегодня, как никогда, чувствую себя такой несчастной, такой одинокой. Знал бы кто, как мне тяжело… Легче немножко стало, когда нахлынули слезы при виде эшелона, идущего на Восток. Они, слезы, словно бы отъели частицу ржавчины на сердце.

Темно. Букв совсем не видно. Слезы и ночь мешают писать. Пора идти.