Подорожник

Равелло лежит высоко в горах над Амальфитанским побережьем. Этот город родился как продукт морского разбоя, опасности, жажды наслаждений и уединения. Амальфитанская аристократия, накопив достаточно средств пиратством и торговыми операциями и прячась от тревог этого мира, забиралась на самые высокие скалы. И по сей день здесь сохранились руины древних дворцов и виллы, сочетающие в себе разные стили – арабский, византийский, лангобардский. Сейчас это крошечный городок на холме, где все жители знают друг друга, каждый день звонит к обедне колокольня собора Святого Пантелеймона, а с террасы каждого дома открывается самый красивый в мире вид.

И вот в Венеции, через десять лет после окончания института, я снова увидела их. Слоеные булочки с шоколадом и орехами. Предмет моего студенческого вожделения. Решила предаться разврату. Куплю сразу пять, нет, лучше десять. Буду есть, пока не отвалится печень.

И вот нет.

В венецианских пирожных под тончайшим воздушнейшим слоем теста лежит начинка из самого лучшего отборнейшего темнейшего нежнейшего (я знаю, что по всем литературным законам столько прилагательных в превосходных степенях – это преступление, но что я могу поделать? Оно все было именно такое) шоколада. Шоколада, который не надо ни грызть, ни жевать. Шоколада, который прямо во рту распадается не на жиры-углеводы, а непосредственно на гормоны счастья. Начинки там столько, что пухлые пирожные того гляди полопаются, а внутри цельный миндаль, слегка обжаренный до хруста.

Ну в какое сравнение с этим совершенством может идти мое сиротское отвратительное физтешное пирожное, в котором под слоем непропеченного теста микроскопическая капля шоколада с ароматом прогорклого подсолнечного масла и ошметками черного пережаренного арахиса?

Я съела одно, остальные оставила там, где жила. Потому что ориентир оказался сбит навсегда. Потому что, строго говоря, когда мы едим, то гонимся не за вкусом, а за катализаторами эмоций. И этот венецианский красавец надежд не оправдал.

Разница между этими двумя булочками – как между очень хорошей едой и моей детской надеждой на лучшие времена. Как между шоколадом в тесте и моей физтешной свободой. Как между самым лучшим в мире десертом и самым любимым, самым счастливым, самым неповторимым воздухом Долгопрудного.

Но, несмотря на свои печальные и голодные обстоятельства, каждый раз в день получения стипендии я шла в столовую и покупала себе одно пирожное. Слоеную булочку с шоколадом и орехами. Это был какой-то эталон счастья, недоступный сверкающий приз, залог того, что все будет хорошо. (Физтехи, я знаю, что вы все сейчас недоуменно поперхнулись, подождите минутку, я еще не закончила.) Я садилась у окна и, как надворный советник Подтыкин, наслаждаясь предвкушением и разжигая аппетит, наливала себе горячего чаю и медленно начинала есть. Ничто и никогда ни до, ни после этого не выносило меня на такие вершины экстаза, как этот ритуал.

Вгрызаешься с усилием в это невкусное, плохо пропеченное тесто, оно так трещит, лопается, при этом моментально все вокруг становится усыпано крошками, пока дойдешь до начинки, весь изговняешься с ног до головы; но зато внутри такое сладкое пахучее шоколадное нутро, иногда попадаются твердые орешки, но ты бросаешься на них с остервенением, и все это сливается в один совершенно непередаваемый сложносочиненный вкус. (У меня ощущение, что я только что в одном предложении полностью изложила свою биографию.)

Когда я училась в Москве на физтехе, в какой-то момент на втором курсе у меня стало очень и очень плохо с деньгами. Денег то есть не стало совсем. В связи с разными грустными семейными обстоятельствами и появлением предмета «теоретическая механика», который выбил у меня из рук отличную повышенную стипендию (это случилось ДО появления предмета «лабораторные работы по радиотехнике», который потом выбил у меня из рук и обычную стипендию тоже).

Изворотливость студента, который живет на стипендию, это поэзия в чистом виде. Муж до сих пор считает, что, когда мы познакомились в институте, я пала жертвой его невероятного брутального обаяния и интеллекта! Ха! К нему в общежитие каждые выходные приезжала мама и привозила еды на неделю! Так что я практически променяла свою девичью прелесть на хачапури.

Когда я уезжала из Венеции, то, расплачиваясь с владельцем палаццо, в котором мы останавливались, была удивлена дополнительными счетами.

– Это городской налог. Два евро с человека в день, – пояснил хозяин.

Ну черт с тобой. Городской налог. Что поделаешь.

– Но и это еще не все…

Начинается… Вот ведь канальи.

– Я еще беру собственный налог с красивых девушек, – и с этими словами владелец бросился на меня с объятиями и поцелуями.

И как только я поверила в собственную неотразимость, он добавил:

– Ты ведь оставишь про меня хороший отзыв в Интернете?

Вот, оставляю. Даже просто чтобы не портить отношения. Все равно же увидимся еще раз. Некоторые предпочитают видеть в староитальянском слове Venetia, ставшем затем Venezia, игру латинских слов venus etiam, «приходи еще».

Самый красивый в мире свет для фотографов – на набережной Рива дельи Скьявони.

Беллини, глядя на этот нежный утренний перламутр, учился рисовать нимбы над головами своих Мадонн. Ботичелли с этюдником приходил сюда смешивать краски, глядя на розовато-желтое небо над Санта-Мария делла Салюте. Мрачный стахановец Тинторетто забредал на набережную, содрогался от отвращения при виде всей этой благости, разворачивался и уходил. А я пришла на это же место и сделала свою самую лучшую фотографию. На ней видно, как уборщик на набережной танцует вальс с метлой.

Но один раз, в день, когда я уже уезжала, Венеция показала мне, какой она еще может быть.

Я встала очень рано утром, чтобы погулять на рассвете. Насладиться в полной мере запахом гнилых мерзлых водорослей, о которых писал Бродский. Наснимала почти безлюдные улицы, осыпающиеся стены домов, мусорщиков, собирающих черные пакеты с порогов, продавцов, раскладывающих овощи на витринах, двух старушек, высунувшихся из окон домов напротив друг друга и переругивающихся через улицу. А через мост Академии шел человек с контрабасом и пел. Обычно местные жители ходят специальной венецианской походкой: не смотря по сторонам, cильно наклонив голову вперед, разрезая толпу туристов, как ледокол «Челюскин» – ледяную толщу. А этот шел широким шагом, улыбался, смотрел на светлеющее небо и весело размахивал контрабасом.

Самое смешное – я не помню в деталях все рецепты блюд, что мы готовили. Есть ли там вообще рецепты?

Но кое-чему я все-таки научилась. Наверное, самому главному. Крошечным Фокусам. Из Крошечных Фокусов и состоит высокое искусство кулинарии. Я помню, как однажды меня шокировал украинский борщ, в который свеклу не сварили, а запекли. Разницы в приготовлении – на копейку, но разница в результате была размером со Вселенную. Это был борщ, который оставляет память о себе на всю жизнь. Борщ-Отец, Верховный Борщ гастрономического пантеона. Так и здесь. Баклажаны в parmigiana di melanzane (баклажанную запеканку) нужно класть слоями крест-накрест – так конструкция устойчивее. Каперсы нужно покупать только в соли, ни в соусе, ни в масле, только в соли. Моцареллу нужно использовать только из коровьего молока. Только из коровьего! (Вот это я, кстати, не помню почему, но помню, что обязательно.) Ходить по кухне необходимо меееееедленно. Готовить нужно только из сладких августовских помидоров, трогать землю обязательно руками, закрываться от ветра из окна деревянной дырявой доской, добавлять в оливковое масло только что сорванный розмарин, никогда не садиться за стол в одиночестве. Chi non mangia in compagnia è un ladro o una spia. (Кто ест в одиночестве, тот либо вор, либо шпион.)