Жестокость — это противоположность любви, а не форма ее бессловесного выражения

Патрик ошалело сидел перед меню, будто впервые видел нечто подобное. Это были страницы дохлятины — мертвых коров, креветок, свиней, устриц, барашков, — тянувшиеся, словно список убитых в бою, с кратким описанием того, что с ними проделали после смерти: зажарили, закоптили, сварили

Будто мощи средневекового святого помахали ему из-за стекла

Хочет ли он знакомства с десертами? И если да, к чему оно его обязывает? Должен ли он будет отправлять им открытки на Рождество? Наносить визиты? Принимать их у себя в гостях

Девушка велела ему войти в лифт и ехать «прямиком на третий этаж», будто подозревала, что у него возникнет соблазн выйти по дороге и поглазеть на чужие трупы

Один возглавлял какой-то кембриджский колледж, а другой пошел на государственную службу, однако все полагали, что он служит в разведке, потому что название его должности было невообразимо скучным

Патрик упрямо отказывался иметь дело с эмоциями: пусть паника, радость и печаль трезвонят в дверь – чем открывать, лучше подглядеть за ними в щелку между задернутых штор и сделать вид, что никого нет дома.

Днем, играя с детьми, он был очень близок к тому состоянию, которое старательно изображал, – к состоянию отца, играющего с детьми.

– Как бы то ни было, нельзя же так пропадать! – Почему? – Потому что мы за тебя волнуемся. – Я тоже волнуюсь за родителей, когда они уходят, но это их не останавливает, – резонно заметил Роберт.  – Да и не должно останавливать.