По направлению к Свану

О, да.... Я прочитала это произведение! Если б мне лет пять назад, сказали, что я прочитаю Марселя Пруста... Я бы не поверила. Нет, я любила читать с детства, но "В поисках утраченного" было для меня из разряда недосягаемой литературы...И вот с год назад я стала задумываться...А вообще, за последний год я стала меньше бояться книг. Бояться разочароваться в чтении... Бояться чувствовать себя глупой, при прочтении классики...
Книга не для нашего поколения... Мы, я имею ввиду себя, простого читателя, не привыкли к таким произведениям. Это произведение, особенное. Восхищение вызывает сам язык, автор владеет им как никто другой... Потрясающие описания! Если б к этому языку добавить более ясный не такой расплывчатый сюжет, думаю, это произведение было бы популярнейшим на все времена. Но автор решил убрать формы, оставив только краски и образы. С одной стороны хочется отдать дань мастерству писателя, с другой стороны простому читателю сложно оценить в целом такое произведение, ведь мы привыкли видеть завязку и развязку... А ещё желательно с динамикой...

То что меня удивило, что при всей непохожести лично меня человека живущего в 21 веке, и главного героя (что одного, что другого) я узнаю свои волнения, свои страхи, свои желания в любви, свои ошибки, свои глупые намерения... Ох, если б я прочитала вдумчиво этот роман лет 20 назад я бы избежала стольких ошибок, но проблема, что я бы просто не смогла осилить даже первую часть, я себя знаю. Как жаль, что мы не учимся жизни на романах, но с другой стороны и как это здорово... ведь эти ошибки складываются в наш собственный опыт...Все описания чувств и мыслей героев кажутся настолько правдивыми, настолько настоящими, настолько твоими собственными, что это изумляет...Автор очень глубоко разбирается в психологии личности человека, в какие-то моменты задумываешься, что если вдумчиво прочитать несколько подобных книг, можно читать людей как книги...
И безусловно вызывают улыбку некоторые подробности из жизни высших кругов французского общества того времени...
Конечно, как я выше написала, я не такой ценитель и профессионал в литературе, и я не смогла в полной мере насладиться, принять произведение. Но безусловно, нельзя сказать, что ЭТО НЕПОХОЖЕЕ НА ДРУГИЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ, творение не стоит потраченного времени, и что такие произведения не нужно читать...

Юноша-рассказчик, который в первой книге цикла был совсем ещё ребёнком, ныне немного подрос, имя его в книге по-прежнему не называется, но литературоведы, говоря об эпопее Пруста, называют рассказчика Марсель, и так, конечно, удобнее говорить о книге и персонажах.

Юноша также хрупок здоровьем, очень впечатлительный, чувствительный, такая же чуткая ранимая душа, восприимчивая и глубоко чувствующая. Поэтичная. Марсель много читает и пытается сам заниматься литературой.

Книга разделена на две части. В первой - действие происходит в Париже, главное, что оставляет впечатление - это первая влюблённость или даже попытка первой влюбленности Марселя, заполонённость его внутреннего мира образом Жильберты, встречи на Елисейских полях, ожидание встреч, ожидание писем, приглашений, знаков внимания, даже не просто ожидание, а постоянная жажда. Понимание, что чувства безответны и безответными останутся, и тогда – отдирание себя от Жильберты, день за днём, час за часом, полный запрет себе на живые встречи, только мечты о письмах, не письма, нет, только мечты о них, а жажду встреч утоляет – стремление к знакомствам с теми, кто знает Жильберту, чтобы можно было поговорить о ней, узнать что-то про неё, насладиться памятью и думами о ней. Вся эта напряжённая внутренняя жизнь идёт на фоне постоянной светской суетности, встреч, приглашений, вечеров, праздников, долгих бесед, рассуждений. Центром внешней жизни становится салон госпожи Сван, центром внутренней – любовь к её дочери Жильберте.

Во второй части романа Марсель с бабушкой приезжает на лето в Бальбек, на море. Бальбек – вымышленный городок в Нормандии, на берегу моря, с Гранд-отелем, курортниками, солнцем, пляжами, морским бризом, свежим ветром, белыми скалами. Пейзажам, свету и тени, погоде, то солнечной, то с промозглыми дождями, уделяется много внимания и атмосферы. Как красива и притягательна Нормандия, вся такая бело-синяя, море-облачная.

В толпе мелькает множество персонажей, не сказать, что особо ярких и темпераментных, но характерных, аристократы и буржуа, бездельники и франты, заурядные невежды, завзятые сплетники, дамы полусвета и жёны разночинцев, везде сующие свой нос и раздающие безапеляционные суждения.

Прогулки по побережью, посещение мастерской известного художника, поездки в коляске с молодым маркизом покутить в ресторан – вносит некоторую пикантность в однообразные дни Марселя. И облако девушек в самом нежном цветущем возрасте, которое пленяет юношу, волнует его, в которое он влюбляется (во всех сразу). Это облако, эта стайка сначала влечёт его, как неясный мираж, как размытость, неразличимость лиц. А после знакомства, сближения с ними он начинает их различать, их глаза, их смех, их особенности, манеру речи, и начинает выделять из всей стайки Альбертину.

Весь роман – это впечатление, сродни импрессионизму в живописи, впечатление, полное переходящих один в другой неярких тонов, неуловимых ощущений, ароматов цветов, запахов моря, томлений, призрачных фантазий, воспоминаний и юношеских грёз.

Ты слышишь меня, Марсель?

В тягучей вязкости страниц Он начинает говорить. Мир не будет ждать того момента, пока ты его нагонишь. Единственная гавань в безвременье настоящего момента - память. Его бесценная шкатулка, инкрустированная грубо позолоченными словами и безупречными мгновениями. Он открывает ее, и в обозримые дали мыслей уводит она Его...
Неповторимость нынешней секунды плывет сквозь слова, паутина тоненьких кружев из случайно оброненных взглядов, шуршания шали, запаха леса. Никто не поспеет за своим прошлым, говорит Он. Но стоит попробовать.

Он оборачивается. Внутри Его сознания - пластилиновая мягкость облака когда-то вечером, и из этого отрывка Он построит пейзаж, время, людей. Вытянет, один за другим, каждый из осколков. Облако очертит небо, небо обрисует земли вокруг, а на землях этих, приобретая подвижность, окажутся призраки людей и их поступков.

Марсель, ты меня слышишь?
Нет, кроме себя самого он не слышит никого. И не знает. Потрясающая по производимому впечатлению работа со словом. Слова безупречны, они вторгаются в мозг самым нахальным и непростительным способом, и вертятся на языке, что хочется их возвращать - так же уместно, так же непозволительно красиво, но...
Сшибая с ног своей степенью погружения в кладези памяти, Пруст не оставляет возможности быть равнодушным. Он затронул непереходящую тему, взяв за отправную точку память и ее значение. Растворяясь в его жизни, в его словах, я временами заглядывалась в сторону, мысля уже о своей жизни и ее течении. Через него можно постигнуть себя: этот факт потрясает. Писатель из чужих и чуждых времен вдруг становится вехой собственного существования, протягивает нити своих впечатлений и дымчатых обрывков, и хватаешься за них, будто он - твой друг, твой соратник, твой наставник.
Воспоминания сыпятся, сны никогда не заканчиваются, узоры слов немилосердны, безжалостны; слишком, избыточно полны.

Как не потеряться на сказочно многоэтажных ярусах чужой жизни?
Как не уйти в безбожную созерцательность в ущерб настоящему и самому что ни на есть материальному моменту?
Дышать и смотреть - заманчивая перспектива и страшное оружие в руках человека, подчиняющего себе текст абсолютно и безоговорочно.
Всё постепенно смягчается вокруг, и, выныривая из очередного заплыва на бесконечную дистанцию, обнаружить себя, с чашкой на коленях анализирующего все свое житие-бытие, оказалось до боли легко. Топь, но столь сладостная.

Моя душа подчиняется неоспоримой красоте, но сознание бунтует против погружения. Чувствовать и осязать в себе свое прошлое - прекрасно и важно, но меня пригласили тонуть. Пруст задел меня, затронул, ударил наотмашь. Он завлек, поработил и стал верховодом моих мыслей, хотя теперь они были уже и не мои вовсе, - а Его.

Неоспоримым останется только послевкусие мяты в моем чае, и ветви бесчисленных свершений, которые протянутся сквозь мое тело, причиняя вполне ощутимую боль. Никогда в жизни мне не было так легко и одновременно так тяжело читать книгу. Как будто она обо мне, вот вся целиком, потому что вся из тумана и дыма, вся из тончайшего полотна - измени я время и лица, и передо мной потекла бы жизнь, такой, какой я ее вижу и понимаю. С легчайшими оттенками внутренних свершений, с незначительными словами, за которыми следуют значительные последствия. С тоской и болью, со счастьем и радостью.
Текст меня обманул. Заставил поверить, что прошлое возвратимо.

Это была самая красивая выдумка моей жизни, самая полная и пустая книга моей жизни.
Потому что я очнулась, закрыв эту книгу. А тут - смотри, вот она, твоя жизнь. Не выпускай из рук ленты своей жизни, и не тяни эту ленту назад, оттуда почти невозможно вернуться...
Марсель, мне тоже есть, что тебе рассказать. Стоит мне заварить себе, пожалуй, чая.
Принеси, пожалуйста, печенье.
Слышишь?

Ты слышишь меня, Марсель.
Память, шкатулка без дна.

Книга - воспоминание, книга - вдохновление, книга - качание на волнах, книга - погружение во французские житейские дела начала 20 века.

Написана интересным полноводным языком. В каждом предложении - несколько ответвлений, которые, отвлекаясь от основной нити повествования, опять и опять возвращают нас к началу фразы, связывая воедино, в один длинный клубок некоторый период жизни одного интересного француза, мистера Свана, а также рисуя в нашем воображении картины различных персонажей, которые окружали его в разные годы его жизни.

Книга состоит из 3 частей, первая и третья - своеобразная оболочка, которая изложена от лица молодого человека, наблюдающего за Сваном и за его отношениями. Вторая же часть книги - своеобразная сердцевина - наполнена любовной линией, отношениями самого главного героя с его эксцентричной женой.

С самого начала книги появляется интрига. То тут, то там мы встречаем намеки на то, что жену мистера Свана окутывает какая-то тайна, что ее поведение осуждается в обществе. И только прочитав бОльшую часть книги, наконец-то становится понятен смысл этих домыслов и слухов.

Что хотелось бы отметить - книга говорит о французах. Причем глазами мужчин. Рисуются образы достаточно мягких, прямо скажем, не очень мужественных, молодых и пожилых особей мужского пола. Женщины показаны немногочисленные. Местами книга намекает на некоторые эротические сцены, причем не всегда традиционного плана. Но все очень завуалировано, предложения перетекают из одного в другое. Нет резких изменений в сюжете.

Так мало-помалу и добралась до конца. Доплыла в этом потоке мыслей и воспоминаний.
Рада, что осилила это произведение. Классика, о которой давно слышала. Теперь имею представление об этой книге.

Слаб человек (ибо) слишком силён он в восприятии красоты.. разной..
Есть красоты естественные и искусственные.. Искусственные (красоты) хороши до тех пор, пока не становятся они или слишком пафосными или (и) слишком навязчивыми.. Пруст, по мне - именно такой, слишком искусственно-старательный, протяженно-пафосный, нескромно скромничающий, типа, аристократ в республиканской среде (Европа вообще в этом традиционно смешна со своими клоунскими королевско-аристократическими домами, не обладающими никакими реальными властными полномочиями, но, тем не менее напыщенно церемониально-спектакулярно пасущимися в "светских хрониках" и т.д.) ..
Самый часто вырывающийся мой комментарий при чтении творения сего был конечно же из серии: -Ути-пути!
-"Сколько раз случалось мне год спустя, в Париже, в мае месяце покупать ветку яблони и проводить целую ночь в созерцании её цветов.." -то есть ради бога, хочешь сидеть как дебил в "в созерцании её цветов" целую ночь, сиди, но зачем же яблони-то калечить, созерцай хотя бы в окно что ли)
А вообще мелькало (у меня несколько раз при чтении): - Пруста, кажется вполне можно рассматривать как и такого некоего "подготовителя" Джойса.. - по своей нудно-повествовательной тягучей форме репрезентации (пустоты)..

Re:Re:Re: Комбре
"Осциллограф - это микроскоп времени," - сказал не помню кто и не помню где. Но что же в таким случае есть проза Марселя Пруста? Должны ли мы отнести ее к пытливому разглядыванию мельчайших воспоминаний, что и вправду сродни работе с микроскопом, когда посредством кропотливой и тонкой настройки мы внезапно заставляем возникнуть предмет нашего интереса из мутной пелены, или же наоборот, к большой и шумной охоте, где толпа метафор загоняет и настигает трепещущую крохотную деталь на бескрайних просторах памяти, невзирая на все выписываемые ею отчаянные петли и спирали? Да и так ли уж велика разница между этими двумя подходами, на самом-то деле? Наблюдая за своими героями из почти поднебесной и недосягаемой вышины, Пруст то и дело хищно пикирует на них, чтобы разъять своим безжалостным скальпель-пером очередную тончайшую деталь душевного механизма. Но поскольку глаз у него поистине орлиный, то читатель даже зачастую и не замечает этого, и ему кажется, что он все время и не покидал грешной земли, постоянно подслушивая из приоткрытого шкафа внутренние монологи героев или подглядывая за их душевным состоянием из-за занавески. Однако это своего рода анти-вуайеризм, практически полное отсутствие интереса к телесному в сочетании с невероятной наблюдательностью и поистине дьявольской фиксацией на деталях; пустая оболочка от поглядывания, наполненная новым, художественным содержанием. Плавно течет обычная жизнь, и в то время, как для стороннего наблюдателя может казаться, что в романе не происходит почти ничего, для персонажей происходит очень и очень многое. Они проживают свою жизнь, в то время как мы смотрим на них из-за стекла, вооруженные позволяющей видеть насквозь, назад и вперед оптикой. Но увидеть не значит почувствовать, и то, в чем нужно искать ключ к прустовской прозе - это в том, чтобы перестать быть сторонним наблюдателем и стать в некотором смысле тайным соучастником, поскольку время подвижно, и если не плыть в его ритме, то есть риск его утерять. Время здесь активный участник, хотя и никогда не показывается на сцене. И недаром этот цикл называется так, как называется, а не "Былое и думы". Удивительное сочетание действия с бездействием, мещанства с утонченностью, многословия с краткостью. Удивительный и неповторимый роман.

Я прибыл в Дубну́ в начале лета по приглашению г-на Волго́ва, чтобы поучаствовать в, по его словам, интереснейшем мероприятии – написании совместной рецензии на один модернистский роман начала века. Господин Волгов, признанный литературовед, неоднократно довольно лестно отзывался о моих работах и, будучи уверен, что исцеляющий воздух и волшебная атмосфера провинциальной Дубны помогут нам весьма плодотворно поработать вместе, выслал мне своё полное почтения приглашение. Я же, находясь уже долгое время в состоянии некоторой разобщённости с самим собой, удручённый неблагоприятными финансовыми прогнозами, с благодарностью принял приглашение, в ответном письме учтиво и с любезностью поблагодарив месье Волгова за предложенную им возможность и одновременно поведав ему, что, быть может, неподвижность предметов, окружающих нас, навязана им нашей уверенностью, что это именно они, а не какие-нибудь другие предметы, неподвижностью нашей мысли по отношению к ним, которые ты пытаешь гладить на ощупь, ошарашенный страстью.

В гостеприимной Дубне всё было совсем не так, как в моём северном городе, где сто новостей и один телевизор под мехом снегов и обветренных улиц, и тем паче предвкушал я неизбежное, когда г-н Волгов схватит меня под руку и вскричит: «Ах, мой старый друг, какое счастье прогуляться вместе в такую прекрасную погоду! Разве вы не находите красивыми все эти деревья, этот боярышник и новый пруд, с устройством которого вы никогда меня не поздравляли? Экий вы ночной колпак». Волгов, я знаю, очень надеялся на мою помощь в его работе над рецензией. Это бы упрочило его положение как прогрессивного критика, не завязнувшего в дебрях канцелярщины и самокопания и не ударившегося в нарочитый, ставший изрядно модным литературный примитивизм. Что я мог ему ответить? Мне ничего не жалко, не разбираясь в числах, пусть только всё получится скорее и быстро.

Кондуктор рекомендовал мне, подъезжая к Дубне, быть внимательным, чтобы не пропустить остановки и заранее приготовить вещи. Прибыв на ночь глядя, я пошёл по Вокзальному бульвару, на котором находились самые красивые дома в городе, и в садах, окружавших эти дома, лунный свет, подобно Гюберу Роберу, рассыпал обломки лестниц из белого мрамора, фонтаны, задумчиво полуотворённые ворота в оградах. Тут странно знакомый оклик остановил меня: за мной, изящно помахивая веером, бежала госпожа Леруа, моя старая знакомая по северному городу. «Сыпал снег не случайно, - улыбалась она, - мы все выбрались в отпуск в одно и то же время. А ну-ка, быстро пройдёмте в нашу с Мерлен - (ещё одна моя старая знакомая, с моим везением я имел в хороших знакомых всех лесбиянок моего города) – гостиницу и отметим это дело как следует». Справедливо рассудив, что до утра с нашей, тем более что ненаписанной ещё рецензией, ничего не произойдёт, и что даже немного неучтиво вваливаться к Волгову в дом на ночь глядя, я проследовал с госпожой Леруа в гостиницу к Мерлен, а там мы немножко не выжили и затянулись сигарами.

Проснулся я на кушетке в гостиничном номере и при виде столбика пыли, вертикально державшегося в воздухе над роялем, и при звуках шарманки, игравшей за окном, убедился, что зима в Дубне принимает неожиданный и лучезарный визит весеннего дня. Мерлен сидела перед зеркалом с тщательно причёсанными чёрными волосами и с красивыми белыми пухленькими руками, ещё пахнувшими мылом. «Будильник сработает в пять», - напомнила она. «Исчезаю», - я подобрался, медленно и зыбко перекатившись с дивана на ноги, и поплыл навстречу двери. Улыбки остались только из скобок.

Совсем уже точно направляясь к дому господина Волгова, я сообразил, что на улице раннее утро, и негоже лишать светило родной журналистики тех драгоценных часов, в которых завязли по самые лампочки лучшие сны. Нужно было где-то провести это неуютное пыльное утро. В ресторане или за городом манеры и поведение мои были прямо противоположны манерам, по каким вчера ещё любой мой знакомый издали узнал бы меня и какие, казалось, навсегда стали моей неотъемлемой принадлежностью. До такой степени страсть является как бы нашим новым характером, кратковременным и отличным от нашего постоянного характера, не только утверждающимся на его месте, но и стирающим все черты, вплоть до самых неизменных, при помощи которых этот характер проявляется. Словом, я зашёл в ближайшее казино и ласково попросил камердинера: закатай мне шарф по локоть и разнежь коленки спиртом.

Прекрасная ночь вроде сегодняшней, когда уши не слышат другой музыки, кроме той, что исполняет лунный свет на флейте тишины, воцарилась над городом. Какое не подозреваемое нами богатство, какое разнообразие таит в себе чёрная, непроницаемая и обескураживающая ночь нашей души, которую мы принимаем обыкновенно за пустоту и небытие. Выпил все-все слова со страха, головокружение ставит знаки вопросов, точки между нами. Беспардонно вламываться к господину Волгову в этот час Луны в таком состоянии. Я иду на вокзал, в надежде, что salle d`attente ещё открыт и добротой своей примет меня. Снов нет – слов нет, медсестре сломав иголки, песни все под рёбра спрятав, я задумываюсь, не было ли предложение господина Волгова поучаствовать в создании рецензии всего лишь жалостью, участливым актом снисходительного сочувствия моим в последнее время скромным литературным успехам. Или же, того более, не было ли его приглашение результатом настойчивой просьбы Леруа и Мерлен, столь внезапно оказавшихся со мной рядом по приезду в Дубну, словно желавших проследить, выполняю ли я их соучастливый план. Но нет, я нарушил все ваши планы, господа и дамы. Белых свитеров по нитке не найдёшь себе на память.

Утром я в экипаже всё-таки подъезжал к имению г-на Волгова. По мере того как мы приближались и могли различить остатки четырёхугольной полуразрушенной башни, которая ещё стояла рядом с колокольней, но была значительно ниже её, я больше всего был поражён красноватым и мрачным тоном камня; и туманным осенним утром руина, возвышавшаяся над сизо-лиловыми, цвета грозовой тучи, виноградниками, казалась пурпурной, совсем почти как лоза дикого винограда. У дверей меня встретила мадам Едвалия, которая вперила в меня удивлённый взгляд и долго не спускала его: щёки её были бледны и усеяны красными пятнышками, черты лица вытянутые, измождённые. Она объявила, что г-н Волгов ждал моего прибытия несколько недель, а нынче, захворав, несомненно, из-за треволнений, связанных с моим несостоявшимся приездом, отбыл на воды и велел никому его там не беспокоить. Затем молча протянула мне конверт и ушла обратно в дом. Сердце моё отчаянно колотилось, я ненавидел теперь мадам Едвалию и с наслаждением выколол бы эти глаза, в которые так исступлённо вглядывался минуту назад, искровянил бы эти безжизненные щёки. Но я остался один в наползавшем тумане и, делать было нечего, крикнул задремавшего было кучера с детским лицом Георгия-победоносца и велел ему трогать к вокзалу. Пора было возвращаться домой. Так или иначе, я беру этот город на память, вдруг он кому-то понравится.

Уже на подъезде к вокзалу я вспомнил про письмо г-на Волгова, которое так и рассеянно сжимал в кулаке всю дорогу. Раскрыл конверт, оттуда выпали фотокарточка и один единственный листок бумаги. Вот они:

В своей стране родной я на чужбине,
Я силу в теле чувствую и в мыслях,
Но власти нет и мощи у меня,
Я всюду победитель,
Но я всюду проигравший…
Займётся только день –
Я всем желаю ночи доброй,
Как только я прильну к земле –
То страх, как чёрный червь,
Шевелится во мне –
Страх моего паденья.
Вниз.
В пучину.

Франсуа Вийон

P.S. Совместную с господином Волговым рецензию на модернистский роман мы так никогда и не написали. Зато год спустя сняли видеорецензию на другую книгу, историю об этом можно прочитать вот здесь

Книга для неспешного чтения, погружения в атмосферу французской жизни прошлых веков.
Огромное полотно, сотканное из множественных описаний, наблюдений за главными героями, прорисовкой персонажей, размышлениями о поступках, о взрослении, о любви в ее разных проявлених, и еще много о чем.

Читается долго, плавно, неспеша.
Содержит в себе 3 главные части, первая из которых похожа на введение в главную тему, вторая - основная, где в полной мере раскрывается образ мисье Свана, а также его отношения на личном фронте.

С одной стороны, книга показалась скучноватой, но с другой - понимаешь, что в ней заложено очень много мелких деталей, благодаря которым есть ощущение погружения в мир героев и в ту особонную эпоху, плюс все это глазами самих французов. В этом плане мне такие произведения всегда нравятся. Люблю наблюдать происходящее вокруг глазами самого автора, через призму взглядом сразу нескольких персонажей.

Эту книгу можно перечитывать, она не так проста, как может показаться на первый взгляд.

Невероятной красоты обложка книги. А содержание под ней невероятно монотонное. Монотонное, медленное, тягучее. Если вы читали Гюго и вам его описания показались бесконечны, то у Пруста они ещё длиннее, подробнее, витиеватее.
И я часто ловила себя на мысли, что буксую в тексте, а потом поняла, - Пруста нужно читать медленно, вдумчиво иначе можно многое упустить.

Поэтому я читала долго. При этом, сказать однозначно, как мне эта книга не могу. Временами было скучно, а временами наслаждалась безупречным слогом, невероятными сравнениями, эпитетами, оборотами речи, - мой внутренний эстет ликовал. Временами же я уставала от постоянных любовных переживаний Свана, но при этом, закрыв книгу, думала о нём. Странные отношения у нас получились с книгой, с автором, со Сваном.

Не стану никому советовать. Это прямо очень специфический автор.  Мне конечно очень хочется прочесть весь цикл "В поисках утраченного времени". Но не скоро  Не скоро!

Похоже, мы с писателем живём на разных планетах, а не в разном времени.. Я понимаю, что книга - классика французской литературы, и уже поэтому я должна относиться к творчеству писателя с уважением. Не получается. Даже соврать, что роман понравился, не получается. Предложения похожи на бесконечную жвачку, которая уже потеряла вкус, а ты жуёшь её по инерции. Тебя все видят жующим, но только ты знаешь, какой невкусный этот комок непонятного вещества. Самое главное - ты не знаешь, почему до сих пор не выплюнул эту жвачку. Многие видели меня с этой книгой, потому что я читала её в общественном транспорте, пытаясь быстрей завершить все отношения с писателем. Но только я знала, до чего же трудным и неинтересным было для меня это чтение.
Итак, главный герой в книге никак не назван. Поскольку роман написан от первого лица, зн-тся, гг зовут Марсель. В доказательство хотела привести предложение покороче, но такого не нашлось. Придется довольствоваться этим:

Главный герой в том юном возрасте, когда находятся на перекрёстке жизни. Первая любовь (Жильберта), первое занятие, которое рискует стать делом всей жизни (писательство), поездки в Бальбек, яркие из-за новизны ощущений, да и дружба с Робером оставила след в душе Марселя. В общем, наш герой растёт и познаёт жизнь. А книга заканчивается... ничем. Меняются лица понравившихся главному герою девушек, и вроде бы парень расстаётся с читателем, уверенный в том, что это лето он запомнит как самое значимое в своей жизни. Возьму на себя смелость спрогнозировать, что этот жизненный момент скоро забудется, потому что будут более значимые события.
Насчет писательства очень правильно мальчику сказал маркиз де Норпуа:

Точно так же у меня получилось с этим автором. Интересный момент, когда писатель с помощью своего героя оценил творчество, и эти слова очень подходят к данной книге. Допускаю, что я не доросла до писательского гения классика.