Александрийский квартет: Жюстин. Бальтазар

Знойная Александрия, приютившая множество рас, сонно грезит о будущем своих детей, в тоже самое время вспоминая свое бурное прошлое. Ее плавильный котел породил, с точки зрения Даррелла, свободу нравов в Европе не виданную. Возможно. Никогда не приходилось бывать в тех местах. Остается только верить автору на слово. В то, что внешняя благопристойность давно растворилась в душном мареве города. В то, что уже никто не притворяется и купля-продажа совершается открыто. В то, что судьбы четырех любовников могут сплестись в столь сложный узел, обладающий совершенно изощренной привлекательностью. В то, что Жюстин, ищущая в любви боли - истинное дитя города, в котором живет.

Стиль балансирует на грани тяжеловесности. Вычурность разливает лунный свет по канавам воображения. Еще чуть-чуть паровозов, обнюхивающих рельсы или кишочков черного телефонного аппарата и реальность окажется погребена под ворохом мертвых птиц из-за этого словесного жонглирования. Поток сознания сбивает с ног и увлекает за собой. Я отчаянно сопротивляюсь, цепляясь за разорванные звенья сюжета. За атмосферу ушедшего времени. За настроение и обрывки воспоминаний. Рассуждения перескакивают с темы на тему, с человека на человека. События, состояния, имена. И полное отсутствие якорей в виде дат. Никаких ключей. Никакой надежды упорядочить. К счастью, этого и не требуется. Достаточно плыть в этом течении. Почувствуй себя листком в потоке мироздания!

Постарайся увидеть Жюстин такой, какой ее видит автор. Эту полу-прирученную пантеру, истеричку и нимфоманку в одном лице. Изучив вырванные страницы дневников, заметки на манжетах, рисунки на салфетках, воссоздай портрет ее души. Сумей схватить ускользающую, как песок сквозь пальцы, красоту ее изломанной жизни. Окунись в паноптикум человеческих чувств и взаимоотношений. Перестань сопротивляться стилю и почувствуй, как тебя затягивает. В эту патоку слов и образов. В этот поток чужого сознания. Он как лабиринт, что змеится то в темных тесных катакомбах, то в невыносимо жарком воздухе Александрии.

Долго привыкала я к тягучему авторскому стилю. Не переставала мечтать, чтобы автор проявил милосердие и начал выражаться попроще. И вдруг с удивлением обнаружила, что мне хочется возвращаться в мир книги снова и снова. Мне понравился своенравный характер древнего города. Я полюбила ее жителей. Я не хотела расставаться с историей главных героев. Приближения финала не вызывало паники лишь по одной причине - впереди меня ожидают еще три книги из цикла Александрийский квартет. А, значит, настанет день и перенасыщенный раствор повседневности Даррелла снова примет меня в свои тягучие воды.

Александрийская хтонь Боль узнавания терзала меня весь первый том — зная, что не мог это читать ранее, я понимал, что мной это уже ранее было прочитано. Эти бесконечные «кружева слов», которые так любят латиноамериканские писатели, этот туман, эта хтонь — потом, собравшись с силами и разогнав морок, я смог увидеть, откуда же растут уши у данного произведения. Я вижу в этом гибрид Жан-Поль Сартра и Густава Майринка . И первое, и второе в глубокой молодости мне прям очень понравилось. Потом, в зрелости, я попробовал перечитать, и понял, что это не моё — я безнадежно отдалился от всего этого тумана, от кабалистики, от экзистенциального кризиса главного героя. О Сартре даже в свое время отписался. И вот сейчас, по прошествии многих лет, меня окунают в ту же субстанцию. Вместо туманов Майринка — висящая тягучая жара Александрии. Вместо кризиса Сартра — кризис нашего безымянного героя. И все это в духе латиноамериканской прозы — увитое кружевами, бесконечными кружевами, кружевами кружев слов, с виньетками из кружев, в кружевах. Красивый язык — мой желудок от такой сладости болезненно сжимается, а мозг кричит про диабет II типа.

Жюстина Сюжетный образ надо искать прям в самом начале — автор его и не скрывает. Это Жюстина Маркиза де Сада. Разумеется, рассматривать Жюстину в отрыве от Жюльетты абсолютно невозможно — эти два произведения созданы в неразрывном диалектическом единстве. Вот и здесь главной героиней, на которой автор (не Даррел, а автор внутри текста) акцентирует свой фокус — нимфоманка Жюстина. Сюжет пересказывать нет никакого смысла — бесконечный промискуитет, подкрепленный томностью главного героя, автора текста, который мешает превратиться всему этому унынию в весёлую групповушку. Групповушка есть, но она совсем не веселая. В качестве приправы подсыпано драмой и даже чуток шпионским детективом — вкуса почти не чувствуется. Главный герой и его отношения с Жюистиной — стержень этого романа. И для меня это главная загадка — зачем он сдался этой достаточно жизнелюбивой и телесной нимфоманке? Да, намеки про его огромный половой орган я уловил — но неужели с позиции Даррела величина полового органа может искупить бесконечное уныние и слюнявость того мужчины, к которому он крепится? Может страшная тайна, что он ей вообще не был нужен, или был нужен так, как женщине был нужен фаллоимитатор и есть тот секрет, что нам раскроют в оставшихся томах? Большой удар будет по этому слюнтяю. Понятно что все герои — это и есть автор. И понятно, что, если мы воспринимаем безымянного как некую грань личности автора, Жюстину — как другую грань личности, Бальтазара, Мелиссу и пр. как новые грани — это может собраться в какую-то сложную и противоречивую картину. Но они же выходят в роли отдельных персонажей, и строго по формуле: «грань = персонаж». Увы, одной грани совершенно недостаточно для создания живых людей — все тот-же Голем, оживлённый древней магией слова, но так и оставшийся глиняным болваном.

Де Сад Автор создал свою книгу явно опираясь на стилистику Маркиза Де Сада — революционного писателя для своего времени. Но вот беда — откровенная порнография в работах Донасьен Альфонсо Франсуа де Сада перемежевывалась откровенной же философией — и эта порнография играла на его философию. Де Сад возводит «природу зла» в главный фокус своей философии, и препарирует её невероятно тонко — «изнутри». Да, чтоб очистить дымоход, он сначала в него влезает, и пусть ему нравится там пачкаться (это видно) — своей цели он достигает. И декларируя субъективность добродетельности и порока, декларируя природную власть над человеком как единственную — он делает это гармонично и даже изысканно. Порнография с одной стороны иллюстрирует его мысль, с другой — «вштыривает» читателя, чтоб он не заснул. Здесь же словеса автора больше усыпляют.

Свинг-пати По большому счёту перед нами предстает картина секса. Но это не секс живой, может даже животный, заводной — тот секс, которым радуют нас порнографические фильмы. Это секс вялый, томный, душный. Когда в жару не хочется делать ничего, и секса не хочется, но что-то же надо делать в жару, и оба потные, и мужчина не думает ни о чем (во время секса редко получается о чем-то подумать), а женщина о чем-то своем, может о том, что постельное белье в поту, и придётся менять. Этот секс не может никого завести (секс очень заводная вещь — даже на просмотр чужого секса тело реагирует), он может лишь вызвать чувство недоумения, скуки, брезгливости, спровоцировать зевоту. Когда при тебе начинают заниматься таким сексом — вы с партнершей просто выходите на балкон покурить. Вы не завелись, вам, скорее, неудобно. Переглядывая друг с другом вы удовлетворены радостью вашей партнерши, что у нас то не так, и горечью, что потратили свое время на это унылое свинг-пати. Примерно аналогичные чувства я испытывал при прочтении.

Увертюра Очевидно, что автор использовал первый том ради масштабной расстановки фигур на шахматной доске. Отчасти поэтому эти фигуры расставляет такой неинтересный герой, отчасти поэтому событий в книге фактически нет — автор старается сплести вокруг нас свою паутину. И если смотреть на Жюстину как на увертюру — я вполне могу понять перспективу того, насколько книга встроится в глобальный замысел. Видимо понимая, что дальше первой книги читатель может не двинуться — автор идет на хитрый и подлый приём, а именно пускает нас в свою лабораторию. Показывая свои заметки он как-бы извиняется, и дает понять, что герои то не совсем плоские, и будет развитие — не так оно однозначно как может показаться. Именно в этой лаборатории можем услышать, что главный герой первого тома, его стенания и пр. — это нечто факультативное, а глобальный замысел пошёл куда шире и дальше. Будем надеяться. Как бы не был приятен язык автора — все-таки латиноамериканская проза это делает не хуже, а сюжеты там пободрее. Этот том в отрыве от глобальное замысла получает 2-е звезды. Будем надеяться, что эта оценка оттого, что «дураку половину работы не показывают».

Отзыв на первый том можно почитать здесь.

Второй том служит наглядным доказательством, почему войти в одну реку два (в нашем случае три) раза идея настолько заманчивая, и почему это сделать практически невозможно. Видимо, понимая, что осадок от первого тома подействует на ограниченную часть аудитории — автор снова делает ход конем, опять запуская нас в свою писательскую лабораторию.

Среди склянок и колбочек автора Автор уже в конце первой части своими «рабочими заметками» четко дал понять, что он затеял литературную игру. Характер этой игры был, в принципе, угадываем — более того, удосужься я ознакомиться с отзывами на эту книгу, я его понял бы сразу — но чего не случилось, того не случилось. Сам автор начинает характеризовать свой роман как «четырехпалубный корабль», «роман с раздвижными панелями» и «четыре оси» (три пространственные и одну временную). Следовательно, нам придется каждый раз наблюдать за нарастанием годичных колец этого дерева, сердцевина которого есть душная и вялая история английского учителя Дарли (наконец мы узнали, как его зовут). Плюс автор даёт нам другой ключ к пониманию его текста — явно вдохновлённый успехами в науке и техники своего времени, особенно физики, автор хочет идеи из физики перенести в литературную сферу. Пространство-время Альберта Эйнштейна, квантовая теория Макса Планка, частицы, все это смешивается с Прустом или Джойсом. Такая точка зрения имеет место быть — хотя всегда хочется спросить, а что автор вообще понимает в квантово-волновой механике, если он по образованию филолог? Ответ на этот вопрос должен дать нам 4-й том — где квантовая теория и теория относительности Эйнштейна соединятся с предыдущими томами, и дадут нам нечто такое, чего мы не видели (о чём прозрачно намекает сам автор в своих же рабочих заметках).

Плоть нарастает Первые главы внушили мне некоторые надежды. От вялого и душного секса первой части мы перешли к сексу повеселее — резко форсировалась тема гомосексуальности отдельных персонажей, появились темы с женским обрезанием, с переодеванием в женское. Все это, в основном, связано с байками старого матроса. Но байки старого матроса неминуемо подошли к концу — и мы оказались с комментариями к первому тому Дарли, сделанными венерологом Бальтазаром. (Ну вы поняли. Дарли страдает от любви, и от этой любви своими комментариями, выявляющими подноготную событий, его вылечит кто? Правильно! Венеролог (!!!) Бальтазар (!!!). Для тех кто в танке — с венерологом все понятно, Венера это богиня любви. Библейский же Бальтазар использовал священные сосуды для питья, в результате чего пало его царство (см. Библию)) Не знаю как вам — я бы лучше прочитал дальше до зоофилии, ведь не переодеванием же в женское автор раздраконил весь мир, и получил статус культового?

Из кухни в гостиную Раз уж сам автор решил пустить нас в свою авторскую кухню, причем он делает это несколько раз — не будем стесняться, и пройдем через неё в зал для приёмов. А кухонная правда такова, что «каркас» первого тома из тумана и слюней оказывается недостаточно крепким, чтоб выдержать на себе все сооружения второго тома. Поэтому автор идет на дополнение ингредиентами — появляются новые персонажи. Как-бы в противовес «ни рыба ни мясо» персонажам первого тома — эти подчёркнуто харАктерные, с изюминкой. И когда ты утомляешься от этих одномерных болванок из первой части — вновь прибывшие из второй части смотрятся всяко симпатичнее. Может вы скажете, что это задумка автора — первый том был как-бы первое измерение, а во втором все персонажи обретут дополнительное измерение? Так, да не так — попытки такие явно предпринимались, но вот назвать их всех успешными? Персонажи так и не вышли за узкие рамки, которые автор для них определил в первом томе — может это замах на третий? Там они станут неминуемо объемными? Ой ли.

Жюстина, опять Жюстина Автор не смог избавиться от своей «жюстинозависимости» — нет, не от героини Жюстины — эта «роковая женщина», а как по мне просто нимфоманка (теперь мы узнали, что у неё вязкий темперамент, и она западает на тех, кто её стебёт и игнорит — невероятное расширение образа) как-раз не вызывает особого интереса — автор не смог избавиться от зависимости к Жюстине Де Сада. Посвящая ей целых два эпиграфа с самого начала автор как-бы уверяет в том, что он не отступит от своей генеральной линии, и стоически будет тянуть лямку первого тома. Именно этого отступления в рамках его «двумерной для второго тома» концепции мы и ждали, и именно его мы не дождались. Все что мы дождались — это что одни персонажи стали определять других персонажей. То, из чего сделал свою карьеру Джордж Мартин в своей Песни Льда и Пламени . Стоит ли говорить, что у Мартина это получилось значительно интереснее?

Унылый секс или разговоры про унылый секс? Первый том был переполнен унылым сексом. Второй том переполнен разговорами про унылый секс — биологическое трепыхание героев первого тома стало объектом пристального внимания самих же героев первого тома — из этого субстрата и появился роман, как Жюстина из пены, но не морской. Что лучше — унылый секс или разговоры про унылый секс? С одной стороны — унылый секс может дать жизнь, а разговоры про секс — нет. С другой стороны — унылый секс мало интересен даже тем, кто им занимается, а разговоры про этот секс кому-то могут и понравиться. Поэтому на весах субъективизма этот том весит больше, чем прошлый. Как говорится, и на том спасибо. Будем надеяться, что автор не обманет, и закрутит нас в квантовом потоке тому к четвёртому. Иначе он и правда шарлатан.