Автопортрет

Я - онемевший в своей скорлупе непривычных гармоний
Из всех этих пестрых, изящных историй
О небывших клочочках чьей-то
Неразделенной весны -
Как невыносимо тихо во мне наступают все дни
Той пресноватой радости.

Тонка первозданность слова
В сжатости серого льда -
Непоколебимы основы
Моих длинных домов,

А все рыцари знают — самый короткий путь к цели — это вообще никуда не идти. Но я не понимаю, что делать, когда красота, как коза, встает на моем пути.

И плевать —

Если сквозь желтые кости пройдут все возможные токи,
Если из узкой глотки изгнать все проросшие строки —
Вряд ли мне будут дороги их останки.

А все ветряные мельницы никогда не поймут одно —
Красота — неизбежна, неискоренима, как-то —
Единственное, что у нас все-таки есть —
Кроме моих драконов.

Я их оживляю здесь.

Если наша тоска
Имеет совместный корень –
То пусть это будет
Стремление
К волнам.

Ева,
таким хрупкошеим
и тонкокостным,
таким
пуховолосым
девочкам
со сливочной
гладкостью
плеч
и лодыжек
никем и нигде
не разрешалось
плакать
от страха.

Ева,
мне надо
хотя бы кого-то
любить.

И это будете вы.

Ай, девочка из Аллотонги,
С азалией в жирных своих волосах
Бока твои, что колонны,
Столь же прямы и бестомны -
Зря
Ты не ушла в монашки,
Бог, видишь ли,
Все прощает каждой.

"Ночное"

И сердце мое - шарик
из ячменя сушеного,
но всегда - звезды
слепнут
от лучей его.

Сердце мое - восторг
из вод
озера черного -
самый первый огонь.

"Эквиллибриум"

Иссушающий,
это так жалко,
что не достойно жалости
даже еврейского Яхве.
Господь ли наказывает,
за величайшую…
за нехватку бесстрашия.
Как же мне протянуть-то,
упавшей,
без снисходящего
твоего
Бессердечия?
Когда сердца нет
и не было вовсе —
проглочено и рассосано
не то господом,
не то морем,
а, может,
низведено до органа,
что и рад отдаваться,
но только чтобы до боли
полно —
полнее и некуда.
Воистину, желая погибели, лишает бог смелости.

Так далеко в океане – дальше, чем и сказать нельзя,
На заре чего-то самого раннего меня разбудили твои глаза,
И теперь я маленький призрак – в мире, где больше никого нет,
И где вовсе нечего делать, как только идти за тобою вслед.

Франц Вертфоллен "Ладак"

С самых высот и с самых низин
гнал я
Свою бесконечно милую тягу
К бродяжничеству,
Свою незаменимую тягу
К дали.

Если то называть Землей
То голод мой
Несоизмеримо больше.

Если то называть водой,
То кровь моя
Неисправимо легче

В потемневших, липких перьях.
Я искал тогда невинность
Греко-римско-очень ленной,
Восхитительнейшей жажды
До любви.

Болезнью солнца ли,
легких,
желчи,
знай, девочка,
в этот вечер
босы и черны,
вдвоем с индейцем,
в ожогах полностью
от медуз -
мы знали оба
одно лишь -
твердо,
как и Иисус
не знал
бога –
знали -
только влюбленным –
жить.

Только легкостью.

Счастье –
самое томное,
алое самое
из признаний
в любви
всем,
кого пережил.

Счастье —
самое томное,
алое самое
из признаний
в любви
всем,
кого пережил.

Из стихотворения «Für mademoiselle Ström»

Франц Вертфоллен

Конунгов конунги - толпами по заиндевевшей земле.
Бесстрастность – кнут или пряник тем, кто остается в седле?
А над морями веками звенеть моей растрепавшейся вере -
Отсутствием смысла никчемность свою исправляя иль меря.
По сути, в любых табунах гарцуют лишь сотни бессвязных идей.
О ётун, скажи, видел ли где ты от сердца бесстрашных людей?

Нежнейшее из незаключаемых объятий -
Объятие чахлого солнца
Бессонной,
серой
зимы.

Север мой,
Север!

Язычески ночи,

Продажны дни.

Деревьев на Рейне
неодолимый строй,
Ну, сестра, согревай –
Вот он я,
Вот я вернулся,
Я целым вернулся домой.

Милая Ева,
Утро –
самое страшное,
если оно не проходит в пути.

…Ай пташка,
Если подрезать ей крылья,
То птица больше не птица,
А мне нужен с неё полёт…

Ну а метаморфозы, где настоящее – то чего нет и в принципе быть не может – больше не увлекают меня, не гложут. Однажды краешком рта я зацепил одно место, куда еще не долетали все замшевшие песни твоих замерзших до опьянения лам. И я верю, что, может быть, там…

"Каонаси"

Ах, Аделита
Стальные оковы
Твоей человечности
Вечерами
Предстают мне
Столь вечными
И неколебаемыми,

Что впору стреляться