Цитаты из книги Котлован

• Ты чего. милый, явился? - спросил ласковый, спокойный мужик.
• Уходи прочь! - ответил Чиклин.
• А что, ай я чем не угодил?
• Нам колхоз нужен,не разлагай его!

• Колхоз вам не годится...
• Прочь, гада!
• Ну что ж, вы сделаете изо всей республики колхоз, а вся

• Не твое дело, стервец! Мы можем царя назначить, когда

• Ликвидировали?! - сказал он из снега. - Глядите, нынче

• Зачем же он был? - Не быть он боялся.

    Воробьи возились по дворам, как родная домашняя птица, и, сколь ни прекрасны ласточки, но они улетают осенью в роскошные страны, а воробьи остаются здесь – делить холод и человеческую нужду. Это настоящая пролетарская птица, клюющая свое горькое зерно. На земле могут погибнуть от долгих унылых невзгод все нежные создания, но такие живородные существа, как мужик и воробей, останутся и дотерпят до теплого дня.     Копенкин улыбнулся воробью, сумевшему в своей тщетной крошечной жизни найти громадное обещание. Ясно, что он отогревался в прохладное утро не зернышком, а не известной людям мечтой. Копенкин тоже жил не хлебом и не благосостоянием, а безотчетной надеждой.

В Ханских Двориках пахло пищей, но это курили из хлеба самогон. В связи с этим тайным производством по улице понеслась какая-то распущенная баба. Она вскакивала в каждую хату и сразу выметывалась оттуда: – Хронт ворочается! – предупреждала она мужиков, а сама жутко оглядывалась на вооруженную силу Копенкина и Дванова. Крестьяне лили в огонь воду – из изб полз чад; самогонное месиво наспех выносили в свиные корыта, и свиньи, наевшись, метались потом в бреду по деревне. – Где тут Совет, честный человек? – обратился Копенкин к хромому гражданину. Хромой гражданин шел медленным важным шагом, облеченный неизвестным достоинством. – Ты говоришь – я честный? Ногу отняли, а теперь честным называете?.. Нету тут сельсовета, а я полномочный волревкома, бедняцкая карающая власть и сила. Ты не гляди, что я хром, – я здесь самый умный человек: все могу! – Слушай меня, товарищ полномочный! – сказал Копенкин с грозой в голосе. – Вот тебе главный командированный губисполкома! – Дванов сошел с коня и подал уполномоченному руку. – Он делает социализм в губернии, в боевом порядке революционной совести и трудгужповинности. Что у вас есть? Уполномоченный ничего не испугался: – У нас ума много, а хлеба нету. Дванов изловил его: – Зато самогон стелется над отнятой у помещиков землей. Уполномоченный серьезно обиделся. – Ты, товарищ, зря не говори! Я официальный приказ подписал вчерашний день: сегодня у нас сельский молебен в честь избавления от царизма. Народу мною дано своеволие на одни сутки – нынче что хошь делай: я хожу без противодействия, а революция отдыхает... Чуешь? – Кто ж тебе такое своевластие дал? – нахмурился Копенкин с коня. – Да я ж тут все одно что Ленин! – разъяснил хромой очевидность. – Нынче кулаки угощают бедноту – по моим квитанциям, а я проверяю исполнение сего. – Проверил? – спросил Дванов. – Подворно и на выбор: все идет чином. Крепость – свыше довоенной, безлошадные довольны. – А чего тогда баба бегает с испуга? – узнавал Копенкин про недоброе. Хромой сам этим серьезно возмутился: – Советской сознательности еще нету. Боятся товарищей гостей встречать, лучше в лопухи добро прольют и государственной беднотой притворяются. Я-то знаю все ихние похоронки, весь смысл жизни у них вижу...