The Tin Drum

Немецкая литература часто бывает занудна, высокопарна и типа многозначительна. Читать такого рода литературу можно либо по молодости, когда всё ново и интересно, а "псевдо" часто кажется настоящим, либо по служебной надобности, либо по большой любви. Я любви к подобной литературе не испытываю, поэтому обращение к Гюнтеру Грассу было чистой глупостью.
Итак, сюжет: город Гданьск, двадцатые годы двадцатого же века. Мальчик Оскар не хочет появляться на свет, а хочет провести всю жизнь в пузе у своей мамки. Выманить его удаётся, только пообещав ему жестяной барабан. В три года он его получает и начинает молотить аки оглашенный, отравляя жизнь всем окружающим. Заодно он решает, что взрослые - отвратительны и расти больше не надо, надо остаться вечно юным. Тоже мне Питер Пэн. Итак, расти он прекращает и превращается в злобного карлика, отравляющего жизнь всем своим близким, а потом и сводящим их в могилу. Всё это разворачивается, понятное дело, на фоне мировой истории: Гитлер приходит к власти, начинается война, Оскар оказывается среди фашистов.
зашибись сколько смелых метафор, липкое резиновое повествование, будто автор жуёт бесконечную жвачку - вкус давно кончился, а выплюнуть жалко. И сколько бы мне не тыкали в физиономию определений типа "великая книга" и "классика ХХ века", лучше я к Грассу относиться не буду.

Странное, я бы даже сказала, неприятное послевкусие осталось от прочтения романа. Идея необычная, очень авторская. Если бы книгу можно было назвать артхаусной, как кино, то я бы непременно употребила это слово. Грасс – самобытный писатель со своеобразным видением мира. Его сложно воспринимать неподготовленному читателю.
Это история о человеке маленького роста, который в трёхлетнем возрасте решил, что никогда не будет расти, потому что ему не хотелось становиться примитивным и глупым взрослым. Его звали Оскар Мацерат. Он очень любил свой жестяной барабан и практически не расставался с ним. Стоило только кому-нибудь попытаться забрать музыкальный инструмент из рук ребёнка, то малыш начинал кричать. Голос Оскара обладал большой силой и мог разбивать стёкла. К чему Грасс наделил младшего Мацерата такой способностью, неизвестно.
Меня смутила любовная линия, которая в народе зовётся инцестом. Должно быть, Грасс хотел добавить пикантности. Что ж! Ему удалось. Больной ребёнок (скорее тут вина не в том, что его «отец» забыл запереть погреб)+ патологическая страсть между кузенами+ фашисты. Дикая смесь! Эта книга явно не для читателей со слабыми нервами.

Это первый роман из Данцигской трилогии, действие которой происходит во время и сразу после Второй мировой войны в Германии, в основном в Данциге (ныне Гданьск в Польше). Создание хорошей литературы во времена турбулентности — сложная задача. В большинстве случаев произведения, написанные во время войны или масштабных политических изменений, апеллируют к текущему времени и в конечном итоге устаревают. Это не тот случай.

Очень трудный для чтения роман, но он также и захватывающий. Когда вы слышите, как Оскар бьет в свой жестяной барабан в знак протеста против полной абсурдности жизни, вы знаете, что пришло время сделать выбор за или против здравомыслия. Сам Оскар выбрал «легкий» выход, сознательно отказавшись взрослеть и принимать «моральные» принципы, и в конце концов он выбрал дурдом как лучшее место, чтобы написать свой ненадежный, но правдивый рассказ о жестоких временах, которые он называл своими.

Долгие рецензии я не люблю, а в трёх словах сказать о таком объёмном и сложноустроенном романе как-то непросто. Роман всё-таки тяжёлый, провокативный, с элементами то абсурда, то грубого реализма. Причём реализм может быть подан и совсем омерзительно. Он неровный и по стилю: то это ровное повествование, то барабанная дробь, то сказание (жил-был), то полубредовые рассказы. Гюнтер Грасс в этом калейдоскопе показал эпоху до и после войны глазами калеки Оскара. Он - подлинный калека, и физический, и нравственный. Он готов стать мессией, хотя в нём говорит сатана. Он хочет любить, но не умеет. Он готов ненавидеть, но тоже не умеет, так что доводить людей до смерти у него получается как-то между прочим. Калека рассказывает историю о времени, которое под стать ему. Именно недобрый персонаж способен по достоинству оценить то, когда он жил и ходил со своей барабанной дробью - единственно возможным языком взаимодействия с этим миром. Оскар застыл в развитии, хотя вокруг него бурлила жизнь, но развивалась ли она? По его мысли, не так чтобы очень, ибо законы для всех одни и те же, каждый живёт своими инстинктами и желаниями. Даже муравьи готовы обойти труп убитого отца Оскара, чтобы добраться до мешка с сахаром, ведь он не стал менее сладким, даже если в Польшу уже вошёл маршал Рокоссовский. Оскар - пациент психбольницы, его рассказ никак не может быть ложью для него самого. Но читая, мы понимаем, что и для нас тоже. В этом огромная беда, но в этом и огромная сила, ведь иногда полезно смотреть на неприглядную изнанку людской истории, чтобы начать и собственный рост, и отказаться от барабана и перейти на человеческий язык.

Блеск и треск ставшего уже классическим романа «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса в его молодости. Текст (в виртуозном переводе Софьи Фридлянд) перенасыщен куражом, опьянением литературного могущества, которому трудно удержаться от хвастовства, и упоением от собственной лихости. Это так тяжеловесно, что даже прекрасно.

Отважный Грасс нанес пощечину общественному вкусу ФРГ, открыв «Данцигскую трилогию». И даже спустя длительное время после первой публикации звон этой оплеухи ранит, будоражит, провоцирует. Писатель ухватил ту степень откровенности и болезненности, которая будет нервировать еще долго. А все дело в искаженной реальности, созданной Грассом. Искаженной на физическом уровне, обнажающей фактически прямолинейность общественной нравственности, бытовой философии в контексте национальной исторической трагедии.

Главный герой Оскар переживает Вторую мировую войну в Германии, оставаясь на периферии главных топографических точек и событий. Писатель сочиняет ему родословную, которая сразу же бьет по национальной идентичности и культурным кодам. И все дальнейшие модели семьи, социальных страт, человеческих сообществ по разным признакам, где оказывается Оскар, подвергаются деконструкции, распаду, лишаются сакральных буржуазных покровов. Но как абсурдист Грасс на этом не останавливается и рушит последние бастионы интимности. Оскар по собственному желанию травмирует себя так, чтобы не расти и остаться в теле трехлетнего мальчика. Фантастический прием открывает перед наблюдателем необозримое количество зон, лишенных стыда, замкнутости, взрослого лицемерия.

Грасс не слишком заботится о внятности и стройности фабулы. Роман звучит атонально, мучительно, намеренно нелогично и помпезно. Литературный комфорт лихо изгоняется со страниц книги о приключениях взрослеющего сознанием, но не телом барабанщика, способного разрушать материю и управлять эмоциями, сознанием людей.

Фокусы и иллюзии Грасса - в невозможной натуралистичности и глубокой метафоричности создаваемых ситуаций. Мерзости жизни, эксцентричность и бесстыдство, становящиеся центром наблюдений Оскара, воспеваются модернистстки, отрываются от ветхозаветной почвы. Отрицание табу, в том числе литературных, Грасс превращает в барабанный марш. Но это не хвастливый нигилизм, не суицидальное отчаяние человека, понимающего неискоренимость порочности мироустройства. Это падающая крыша здания собственной страны, собственного народа, которую хочется тут же подпереть. И с этим усилием приходит осознание вины. От личной, семейной, до исторических масштабов государства.

Бунт Оскара Мацерата – это крик младенца, отравленного с первым же вздохом ложью, лицемерием, бесцельностью существования. Тяжело в этом находится? Безусловно. С грубостью и извращенностью мира романа примиряет тоненькая гуманистическая линия присутствия самого автора, отстраненная от всех персонажей и событий.

«Жестяной барабан» Гюнтера Грасса рассказывает историю Оскара Мацерата, который перестает расти в возрасте трех лет в знак протеста против мещанства взрослых, послужившего причиной возникновения национал-социализма. События разворачивается в двух временных рамках. С одной стороны, мы видим главного героя, когда тот пишет автобиографию во время пребывания в стационаре судебно-психиатрической экспертизы. С другой, во времени, о котором он пишет. Действие романа разделены на три части и охватывают довоенный, военный и послевоенный периоды. Роман не только рассказывает историю Мацератов, но также связывает все важные исторические события от Первой мировой войны через национал-социализм до послевоенного периода с этой семьей.

Сам Оскар одновременно уродлив и красив. Он и жертва и соучастник. Гете и Распутин. Иисус и Сатана. Подобное раздвоение усиливается манерой повествования, когда в одном предложении повествование ведется то в первом, то третьем лице. Книга же одновременно смешная, серьезная, сатирически-утрированная, причудливая и поэтичная.

Грасс опровергает тезис о том, что в возникновении тоталитарного мышления вряд ли виноват человек. Напротив: зародыш нацистского варварства лежит в неспособности индивида проявлять ответственность за общество и в его способности поддаваться соблазну. Он говорит о том, что сказочный Дед Мороз, в которого верил легковерный народ, на поверку оказался газовщиком. Газ, газовые камеры... В комментариях не нуждается. Обмануться можно единожды. Но если «вера в Деда Мороза оборачивается верой в газовщика», то жить по такой вере преступно. Вот что хочет донести до людей Оскар стуча в свой барабан.

Несмотря на международное признание (Нобелевская премия 1999 года) на своей родине автор подвергался критике с разных сторон. В отсутствии морального права критиковать нацизм, ведь подростком состоял в гитлерюгенд, а 17 воевал в составе дивизии сс. В непристойности, так как в книге наличествуют отвратительные и откровенные сцены. Но главное, что осквернил святыни. Государство. Церковь. Семью. Как Оскар Мацерат разрушал стекла своим голосом, так Гюнтер Грасс романом разбил на осколки миф о честности, верности, порядочности как основе национального характера.

«Жестяной барабан» — это монументальное произведение, содержащее в себе четкое обязательство — обязательство против подавления преступлений нацизма, а также требование, чтобы каждый человек брал на себя ответственность за свои действия и мысли.

Опера для мальчиков на русском языке. Либретто

Парсифаля помните? Вот и я тоже не очень. В общих чертах: в 1862 г. Вагнер перерабатывает для себя сюжет, переработанный фон Эшенбахом в XIII в. из неоконченного романа Кретьена де Труа (средневековый постмодернизм, да), и речь во всех трёх источниках идёт о некоем Граале. Что такое Грааль, никто до сих пор точно не знает. У Эшенбаха это чаша с кровью и идущее бонусом копьё Лонгина (копьё, кстати, нашли ночью 2 мая 1945-го в одном бункере, в 1970-х оно точно находилось в фондах ТМИИ им. Пушкина, а вот потом таинственным образом исчезло). У Вагнера Грааль - светящийся камень с четырьмя девицами впридачу. В рыцарском романе Гюнтера Грасса «Жестяной барабан» (1959) Граалем, кажется, является барабан и две палочки. Но без женщин, естественно, не обошлось. Как истинный рыцарь своего времени, благородный Оскар Мацерат борется с несправедливостью, защищает сирых и убогих и оделяет своим внимание множество прекрасных дам.

Первой, естественно, была Мария. У Марии длинные тощие предплечья, покрытые редким белым нежным пушком. Когда она сердится, по коже её бегут мурашки, топорщится лёгкий пух. Оскар любит играть с Марией в игру с порошком. Стыдно думать про них что-либо дурное, они ведь ещё почти дети. Порошок - шипучий и со вкусом ясменника. Хоть убейте, не знаю, что за ясменник такой, и какой у него вкус. Как у ревеня, наверное. По крайней мере, у меня с юностью связан вкус именно ревеня - терпкий и кислый - как прохладное летнее утро на веранде. У Марии аккуратные узкие стопы с голубым рисунком рек, ниспадающих со скользких горных склонов к дельте тонких пальцев.

Потом Оскару зачем-то подвернулась Греффиха, ума не приложу, что он в ней нашёл. Греффиха напоминает старую самку лосося, стремящуюся на нерест, чтобы после него, наконец, издохнуть. Оскар играет с ней в игру: она уже полиняла, а икры всё нету, и чешуя летит на землю. Хлюпает кровь в уставших жабрах и в огромных красных глазах. Это время нереста. Он взасос целует рыбу, а она плюет молоками ему в лицо, и он не смеет утереться. Собака будет метить пляж, а рыбе нужно быть одной.

Далее Оскар встречает Люцию Реннванд с треугольной мордочкой, пожирающую бутерброды с колбасой прямо в кожуре. Встречаются они в католической церкви Сердца Христова, где Оскар пытается вернуть свой Грааль, свой барабан и преломленное копье, их настоящему владельцу. Каким-то образом впихнуть их обратно. Тяготится ли Оскар своим Граалем? Нет, скорее, у Оскара, несмотря на его рост, тоже огромное, доброе и щедрое сердце. Он пытается вопрошать своим сердцем у сердца хозяина Грааля. Может ли сердце треснуть? Может ли сердце вскрикнуть? Можно ли сердце мучить? Можно ли сердце выкрасть? Может ли сердце спеть нам? Может ли разорваться? Может ли превратиться в камень? Можно ли подарить сердце? Многие хотят видеть сердце справа, но посмотри-ка - оно же слева! Тут это непотребство замечает востроносая Люция и вступает своим слегка простуженным контральто, под сводами церкви звучащем особенно драматично: «Богохульник, мать твою, а ну иди сюда, душа пропащая, к кому решил лезть?! Ты, сатаны прислужник! Ну, иди сюда, попробуй меня перекрестить, я тебя сама перекрещу, ах ты заблудший, антихрист чёртов, будь ты проклят, иди, еретик, крестить тебя и всю твою семью, безбожник падший, вероотступник, грешник ада, иди сюда нечестивец, дьявола раб, иди сюда!» Об этой встрече с Люцией Оскар будет с содроганием вспоминать всю оставшуюся жизнь.

Розвита Рагуна - известнейшая сомнамбула Италии, достав миниатюрный веер, взволнованно им обмахивается. Берегите друг друга от скорби, поёт она, и от сердечной боли, потому как короток миг, отведённый на то, чтобы быть вместе. И даже если вы будете вместе долгие годы, они покажутся всего лишь минутой одной. Берегите друг друга от одиночества.

В Дюссельдорфе я встречаю сестру Доротею. К глубоко личной встрече нас сподвигли такие вещи бюргерского быта как платяной шкаф и половик из кокосовых волокон. Дело происходит поздно ночью, я пою под дверью Доротеи романтическую серенаду: «Хочу я доверия, хочу лишь согласия, хочу поймать твой взгляд и сердечный порыв контролировать. Чтобы ты видела лишь меня, чтобы ты слушала только меня. Я хочу твою мечту, хочу твою энергию, хочу твои руки, хочу утонуть в восторгах твоих».

Весна в Париже. В молодой стремительной девушке с задумчивым взглядом Улле Раскольникофф сложно узнать докторанта и преподавателя Дюссельдорфской академии художеств. Ещё сложнее поверить в то, что до Дюссельдорфа была другая Мекка международного высшего образования - Оксфорд, но абсолютным безумием кажется то, что предшествовал им самый что ни на есть Литературный институт имени Горького. При этом надо учесть, что в Улле один метр семьдесят восемь сантиметров росту, что она более чем стройная, обворожительная и хрупкая и заставляет при этом вспоминать Боттичелли и Кранаха сразу. Её длинная и гладкая плоть, покрытая нежным детским пушком, примерно такого же цвета, как мясо лангусты. Волосы на лобке кудрявые и рыжеватые, а волосы под мышками Улла бреет каждую неделю. Но с Уллой Оскару ничего не обломилось, потому что взаимность должна быть обоюдной, а самые высокоорганизованные существа в Париже - вороны.

Зато однажды я угодил с сестрой Гертруд на танцульки в Лошадиный замок. Замок состоял, по сути, из одного единственного зала, в котором размещалась ранее школа верховой езды. Еще пели вечерние птицы, а в воздухе уже звучала музыка.

• Let's rock, - говорю я сестре Гертруд, - У меня хорошие новости. Тот шипучий порошок со вкусом ясменника, что ты любишь, снова вошёл в моду.
• У меня руки иногда назад заламываются, - отвечает она.

• Я буду всадником, ты будешь лошадью. Я сяду верхом и мы пойдём вскачь. У меня есть ключ, у тебя - замок. Я вколю значок тебе в руку.

Там же на дискотеке Оскар подцепляет двух библиотекарш, Хельму и Ханнелору. По крайней мере, они так представляются. Хельма весьма разговорчива, Ханнелора же, напротив, очень молчалива. Они приводят Оскара к себе в библиотеку. На улице ночь, и неожиданные книголюбы вряд ли им помешают. Оскар предвкушает едва уловимый аромат ванили от старой бумаги, разбросанные по стойке библиотекарские карточки, заполненные небрежным ветреным почерком, изящные тёмного дерева стеллажи, зажавшие в себе хрупкие фолианты, длинные списки рекомендованного к прочтению различными образовательными ведомствами, в спешке приколотые к стене, лежащие в специальном ящике белые перчатки для длительной работы с бумагами и хранилище с по-настоящему лакомыми кусочками. Следы верёвки на ровных тощих ногах, фиолетовые укусы и багровые следы звонких шлепков на упругой круглой заднице. Густые чёрные потёки туши вокруг серо–голубых глаз, тех, что слегка на выкате. Спутанные светлые волосы, с прядями, прилипшими к губам. Следы прищепок на дерзко торчащих сосках ее маленькой груди. Звонкие пощечины и слегка подбитая губа, когда ты промахнулся сгоряча, а она, лишь закусив её, попыталась сфокусировать на тебе свой взгляд, но так и не смогла этого сделать. Следы твоих зубов на её ступнях, когда, между делом, ты с удивлением замечаешь, что к одной из них прилип откуда–то из–под кровати взявшийся старый, ещё довоенный, трамвайный билет, а его серия и номер намертво врезаются в твоё сознание. Где это всё? Наша опера подходит к концу.

Оскар в Америке. Медленно вплывает на корабле в нью-йоркскую гавань. Статуя Свободы, которую он завидел ещё издали, внезапно предстаёт перед ним залитой ярким солнцем. Её рука с мечом по-прежнему поднята, фигуру её овевает вольный ветер. Какая высокая, говорит он себе, меж тем как всё более густой поток носильщиков, тянущийся мимо, мало-помалу выносит его к самому борту. Ему уже нравится этот милый сердцу деловитый хоровод грузчиков на причалах. Скрипки играют свободные ноты, кажется, мелодия идёт из самого Белого дома. Оскар поёт финальную арию:

Малявка притворился мёртвым
Он в смерть играл
Хотел остаться сам с собою на один
На время сердце замерло его
Причислен к мёртвым и зарыт в песке
С часами музыкальными в руке
Могилу первый снег накроет
И холодом разбудит хитреца
Чтоб зимней стужею в ночи
Он пробудился
Мороз завёл его часы
И тихо ветер засвистел
Из под земли ребёнок пел:
Бей, барабан!
Солнце не осудит
Море не размоет прочь
Ветер не остудит
Север поцелует ночь

А теперь все вместе

Существует в книжной и кино-индустрии такой специфический жанр, который я называю "свидетели эпохи". Самые знаменитые его представители, например, "Форрест Гамп" и "Странная история Бенджамина Баттона". Суть там в том, что вымышленный персонаж помещается в реальные исторические условия, и чаще всего это относительно недавняя история, причём, выписанная с максимальной детализированностью, что даёт многим зрителям и читателям дополнительную возможность поностальгировать, глядя, как герой смотрит те же кинопремьеры и телепередачи, которые когда-то смотрели они сами, читают те же новости в газетах, слушают ту же музыку, общаются с известными некогда людьми и принимают участие в тех же важных событиях. Причём, герой не просто проходит через все эти события, но ещё и прямо или косвенно воздействует на них и в целом на ход исторического процесса. Здесь уже от мастерства авторов и сценаристов зависит показать это как можно более неожиданно и при том гармонично. Но самое главное – герой должен обладать какой-то индивидуальной особенностью или чертой характера, преломляющей всё повествование в необычном ключе и дающей взглянуть на реальные события в совершенно ином свете.
Уникальная точка зрения в художественной литературе – это всегда хорошо. И роман Грасса идеально вписывается в эту парадигму.

История начинается на рубеже веков очень странной семейной сагой. С другой стороны, где вы видели саги о ничем не примечательных семьях? Вот и здесь что ни человек – то ходячий миф. Самое интересное, на мой взгляд, что принадлежали они к ныне почти никому не известной западно-славянской народности кашубов. Минутка познавательной этнографии. Впрочем, и географии тоже: Грасс расскажет о своей родине – вольном городе Данциге, весьма необычном явлении на политической карте Европы. Именно после этого я заинтересовался темой вольных городов и стал рыть инфу, как они такие вообще появились и к чему это привело.
Именно в этой слегка безумной семье, в этом ни на что не похожем городке и родился наш герой Оскар Мацерат. Когда я узнал, откуда берёт корни его звучная фамилия, то проорал в голосину. Это очень крипотно на самом деле. И поневоле возникают ассоциации с книгой Паскаля Брюкнера "Божественное дитя" – абсолютно такой же сюжет. Только гораздо трэшовее и абсурднее.

Когда Оскару исполнилось три года, ему подарили жестяной барабан. Естественно, тут же об этом пожалели, но дело в другом. Посмотрел Оскар на свою прекрасную лакированную прелесссть, потом посмотрел на окружающих людей, решил, что ну нафиг этот ваш взрослый мир, ничто человеческое мне не нужно – и волевым усилием прекратил расти. И остался навсегда трёхлетним ребёнком, якобы невинным и несмышлёным, но на самом деле его интеллект намного превосходил среднестатистический. А когда люди не воспринимают тебя всерьёз, доверяют и не стесняются – можно пробраться куда угодно и узнать очень много странных вещей. Точка зрения Оскара не просто от земли, она ещё и вывернута наизнанку, это чертовски странный пацан с абсолютно больной логикой психопата и восприятием всего мира как своей игровой площадки. Мы с первых глав понимаем, что читаем его мемуары, его рассказ о прошлом, сам же он сейчас торчит в психушке – и кто знает, сколько в его словах правды, а сколько бреда. Поначалу бредом кажется всё, но постепенно мы ловим отдельные события за хвост и понимаем, что же из чего проистекало. Также довольно скоро замечаешь, что повествователь частенько сбивается с первого лица на третье, как бы отделяя себя от Оскара и наблюдая за ним со стороны. Подтрунивает, иронизирует, делает выводы, снисходительно закатывает глаза. Деперсонализация налицо.

Музыкальные же способности Оскара выходят далеко за пределы адекватного. Он ни на миг не расстаётся с барабаном и практически живёт с ним в обнимку как единый организм. Отказывая себе в нормальном вербальном общении, Оскар превращает барабан в главный способ коммуникации с миром. Все свои мысли и чувства он выражает барабанным боем, всё происходящее вокруг он облекает в удары палочек о жесть. Он весь мир начинает воспринимать как музыкальный ритм, он слышит пульсацию вселенной. Он может воскрешать в памяти своей любые события, лишь отстучав их по какому-то сверхъестественному наитию. Помнит ритмы всех услышанных музыкальных произведений. Более того – может с помощью барабана заставить других людей вспомнить и почувствовать что угодно.
И вот с такими настроениями проходит он через все 1930-40-е годы, через самые напряжённые времена, захват фашистами Европы и города Данцига, через войну и потерю малыми народами национальной идентичности. Человеческие беды мало заботят его, Оскаром движет лишь одна цель, одна идея-фикс – барабанить и жестяными ударами запечатлевать в вечности каждый миг истории. Только желание барабанной дробью задавать ритм всему: мелодиям, движениям, ходу мыслей. Он получил в свои руки очень странную власть над миром и пользуется ей самым странным образом. Естественно, он становится знаменитым, естественно, общается со значительными людьми. Наблюдает, как воздвигаются бастионы величия и безумия и как они потом рушатся. Вообще-то ему плевать, для него лично не меняется ничего, только ритм барабанных ударов.

Здесь всё пронизано странностями, несостыковками, абсурдом, чёртовым магическим реализмом, который то ли воплощается буквально, то ли просто для красного словца, не разобрать. Написано невероятно сложно, хитровыe6aнно, синтаксис дико чудит. Иногда просто теряешься в словах, придаточных и отступлениях, парадоксальной логике, противоречивых и велеречивых оборотах и не можешь поймать смысл. Под конец предложения не помнишь, с чего оно начиналось. У меня от этого моск в гульку заворачивается. Ненавижу, когда авторы так делают. Если я захочу испытание, то почитаю учебник по квантовой физике.
Соответствовал бы роман своей аннотации – был бы я доволен. Однако там написана ложь. Оскар вовсе не хочет отстраниться от взрослой человеческой мерзости, отношенек и похоти – наоборот, он ныряет во всё это с головой. И циничными комментариями в адрес остальных людей. Трёхлетка, ага, да. Ну вот какого хера?
Я прекрасно понимаю всю художественную и социальную ценность, понимаю, за что оно может другим нравиться, понимаю, как непросто было технически Грассу вот всю эту кучерявость накрутить и какой смелости от него потребовало в принципе сказать эти сложные и неоднозначные вещи, тем более в то время. Но ничего не могу с собой поделать – вот просто не моё. Для меня это были две недели, 1600 страниц мозговой боли и синтаксического ада. Радует лишь то, что я приобщился к маст риду, важной странице социального контекста. После довольно плотного знакомства с жизнью Грасса и условиями его творчества – конечно, гигантский ему респект и как писателю, и вообще. Он офигенен и напророчил много жуткого дерьма, которое мы расхлёбываем теперь.