Я - Оззи. Всё, что мне удалось вспомнить

Это было безумие, потому что я в это время ездил по миру в образе Князя Тьмы, и при этом у меня на буксире было трое малышей, а они немного не сочетаются с этим образом. Несколько лет большую часть времени между концертами я в панике искал любимую игрушку Джека, которая его успокаивала, – маленького желтого мишку по имени Бэйби. Джек, на хрен, сходил с ума, если не мог обнять и пожевать своего Бэйби. Но мы так много ездили, что всё время забывали его где-нибудь. Я стал
одержим этим чертовым медведем. Я уходил со сцены после концерта «Diary of a Madman» и первым делом спрашивал: «Где Бэйби? Кто-нибудь видел Бэйби? Проверьте, что мы не потеряли Бэйби». Не один раз нам приходилось отправлять свой частный самолет через пол-Америки, чтобы привезти Бэйби из отеля, где мы были вчера. Мы выбрасывали двадцать штук на одно только топливо, чтобы спасти Бэйби. И не думайте, что мы не пытались просто купить Джеку чертову новую
игрушку. Он был слишком умен – другие игрушки его не устраивали. Ты покупаешь игрушку, точь-в-точь такую же, как Бэйби, но Джек только взглянет на нее, швырнет в тебя и будет орать и плакать, пока не получит обратно своего настоящего Бэйби. И конечно, со временем Бэйби пережил несколько серьезных операций после того, как его пробовала сожратьсобака Шерон, так что его невозможно было не узнать. Сколько бы я ни пил и сколько бы времени ни отсутствовал, я обожал быть папой. Так весело наблюдать, как эти маленькие человечки, которым ты дал жизнь, развиваются и растут. Шерон тоже очень нравилось быть мамой. Но в какой-то момент и ей хватило. Когда родился Джек, она сказала мне: «Оззи, не подходи ко мне после следующих гастролей. У меня такое ощущение, что я беременна всю жизнь и я так больше не могу». Поэтому я пошел и сделал вазэктомию. Ощущение было очень странное.
– Вы в курсе, что это необратимый процесс, мистер Осборн? – спросил врач.
– Ага.
– Так вы уверены?
– О да.
– Абсолютно уверены?
– Док, поверьте, я уверен.
– Хорошо, подпишите эту бумагу.
После операции мои шары раздулись до размера арбузов. И ужасно болели. «Эй, док, – сказал я. – Можете дать мне что-нибудь, если не опухоль снять, то хотя бы унять боль?» В общем, я эту операцию никому не рекомендую. После нее, когда кончаешь, оттуда выходит только какая-то пыль. Как будто сухо чихаешь.
Очень странно, приятель. Потом, спустя девять месяцев, Шерон снова задумалась. Так что мне пришлось вернуться к врачу и попросить вернуть всё обратно.
«Черт побери, – сказал он. – Я же говорил, что так нельзя. Но, полагаю, всегда можно попробовать». Ничего не получилось. Как и сказал доктор, вазэктомия почти
необратима. Может, если бы я просто очистил каналы, то всё было бы хорошо. Кто знает? Но с тех пор мы перестали пытаться завести еще детей. Пятеро детей – тоже неплохо, и я их всех очень люблю. Они – лучшее, что есть в моей жизни, это точно. Другая проблема вазэктомии в том, что я почему-то решил, что у меня появилась свобода делать всё, что захочу – или, по крайней мере, мне казалось, что я этого хочу, когда в жопу пьян. Но моя жена выросла в мире рок-н-ролла, поэтому чует любое вранье за десять тысяч километров. А я худший лжец в мире. Так что она точно знала, что я задумал. Конечно, её это бесило, но она с этим мирилась. Поначалу.

Через несколько месяцев после концерта «Live Aid», 8 ноября 1985 года, родился Джек. Я был слишком пьян и помню не много, потому что всё время торчал в пабе напротив больницы, но помню, что Шерон хотела сделать ему обрезание. Я не стал спорить. Забавно, что мама сделала мне обрезание, хотя и была католичкой. Больше никому из моих братьев не сделала, только мне. Помню, как спросил маму, какого хрена она тогда думала, а она ответила: «Ой, это было модно». Я не мог поверить своим ушам. «Было модно отрезать мне член!» – помню, кричал я на нее. Но, должен признаться, так гигиеничнее. А так как Джек отчасти еврей – как внук Дона Ардена, которого на самом деле звали Гарри Леви, – казалось, что это правильное решение.

В то время мы постоянно творили что-то безумное. Однажды вечером в Германии мы пошли на большой ужин с главой «CBS Europe», который выпускал альбом «Blizzard of Ozz». Это был большой бородатый парень, который жевал сигару и был совершенным трезвенником. Конечно, я чувствовал себя не в своей тарелке, черт побери. И вот мы все сидим за огромным столом, как вдруг посреди ужина мне взбрело в голову залезть на стол и станцевать стриптиз. Какое-то время всем казалось, что это забавно. Но в итоге я оказался совершенно голым, нассал в винный графин парня из «CBS», встал перед ним на колени и поцеловал его в губы. Вот это уже смешным никому не показалось. После этого ни одну из наших песен не крутили в Германии много лет. Помню, как мы летели назад из Берлина, а Шерон рвала контракты и
ругалась:
– Минус одна страна.
– Но ведь стриптиз стоил того, правда? – спросил я.
– Оззи, это был не стриптиз. Это была чертова пародия на нацистский парад. Ты оскорбил бедного немца до глубины души. А потом ты еще и свои чертовы шары в вино сунул.
– Вроде я нассал ему в вино?
– Это было до того, как ты нассал ему в вино.

Наш роман с этой девчонкой длился недолго. Утром, после того, как она привела меня к себе, Ведьма проснулась, выпила кофе и сказала: «Я ухожу на работу. Можешь остаться здесь, но ничего не трогай, ладно?» Конечно, эта фраза оказалась роковой. Поэтому, как только она выходит за дверь, я уже обшариваю все шкафы из любопытства, что же такого не должен в них найти. И в глубине шкафа нахожу идеально отглаженную нацистскую форму. Должно быть, ее отца или кого-то еще. Прикольно, да? Я надеваю форму, нахожу бар и расхаживаю по гостиной, раздавая мебели приказы с комедийным немецким акцентом. Бухаю и курю. Я же обожаю
всякие военные штуки.
Примерно через час я снял форму, повесил ее обратно в шкаф, убедился, что она идеально сложена, и притворился, что ничего не было. Но когда Ведьма вернулась незадолго до полудня, то сразу поняла, что что-то не так. Она пошла прямо к шкафу, распахнула дверцы, посмотрела на форму и рассвирепела. Через минуту я уже сижу на ее метле и вылетаю в дверь.

Никогда не забуду, как однажды утром проснулся и услышал обалденный акустический рифф, который доносился из комнаты Рэнди. Я влетаю к нему в одних трусах, а он сидит там с каким-то чопорным учителем классической музыки, у них, типа, урок.
— Что это было? — спрашиваю, а учитель пялится на меня как на лохнесское чудовище.
— Оззи, я занят.
— Знаю, но что ты сейчас сыграл?
— Это был Моцарт.
— Отлично. Мы должны это стырить у Моцарта.
— Мы не можем стырить у Моцарта.
— Я уверен, он будет не против.
Позже из этого получилось вступление к заглавной песне «Diary of a Madman», хотя после всех штучек Рэнди от Моцарта мало что осталось.

Моя группа состояла из пустого футляра из-под гитары, на которой я эмульсионной краской (найденной у нас в сарае) намалевал название: BLACK PANTHERS. Все это происходило в моем воображении. Я так же говорил людям, что у меня есть собака по кличке Hush Puppy («Hush Puppies» — название американской фирмы, производящей удобную обувь. В тексте — мягкие замшевые ботинки этой фирмы). На самом деле я нашел этот ботинок на мусорке и привязал на поводок. Потом шлялся по улицам Астона с пустым футляром, таскал за собой этот раздолбанный ботинок и внушал себе, что я блюзмен из Миссисипи. А прохожие считали меня конченым придурком.