Поцелуй победителя

Сарсин спросила:
— Почему ты считаешь неправильным скорбеть по ней?
— Сарсин, — его голос был тверд, — если ты любишь меня, то оставишь в покое.
— Сначала ответь.
Слова острым ножом вонзились в него.
— Потому что я принимал ее не за того человека. Нельзя оплакивать того, кого не знал.
— Я видела, какими вы были друг с другом. С чего ты решил, что не знал её?
— Потому что она лгунья. Она все время ведет свои игры, и у нее всегда припасены козыри. Всякий попадется в расставленную ею ловушку. И я не исключение... — Он умолк, осознавая собственные слова. Потом он принялся чистить коричневую шкуру Джавелина. — И она не умерла.

— Ты подумал, что валорианцы в лесу. Значит, ты их не боишься.
— Не очень...
— Тогда чего ты боишься?
— Пауков, — ответил он серьезно.
Она толкнула его локтем.
— Ой.
— Пауков, — фыркнула она.
— Или всего того, у чего тысячи ног. — Он вздрогнул. — Богов.
Кестрел рассмеялась. <...>

• ...К тому же ты немного пугающая, — шутливо произнес он.

— Оставь её в покое.
— Ты недооцениваешь силу моего обаяния. Согласен, один раз у нас случилось недопонимание, и она приставила кинжал к моему горлу, но мы оставили это в прошлом. Я ей нравлюсь. Что естественно, я же безумно симпатичный.
Арину не хотелось ему рассказывать о её выплаканных глазах или надломленном голосе. Как она рыдала до полного изнеможения. И насколько она казалось одинокой, какие бы слова он ни говорил ей.
— Она не в состоянии разговаривать с тобой, — вымолвил он наконец. — Она ехала верхом два дня и ночь без еды и питья, питаясь только тем, что ей могло попасться по дороге... если вообще питалась. Она даже не знала наверняка, сумеет ли найти нас. У неё была лишь догадка.
Принц приподнял брови.
— Впечатляет.
Его тон заставил Арина насторожиться.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Она умеет выживать.

Губы Кестрел раскрылись. То, что она чувствовала, было настоящим, но вовсе не простым. Арин пах дымом и сахаром. Сладкое под гарью. Кестрел ощутила вкус меда, который он слизал с пальцев несколько минут назад. Ее сердце пустилось галопом, и именно она с жадностью впитывала его поцелуй, именно она подняла колено между его ног. Затем его дыхание стало прерывистым, а поцелуй — темным и глубоким. Он поднял Кестрел на стол, чтобы ее лицо оказалось вровень с его. Они целовались, и казалось, будто в воздухе вокруг них скрывались слова, будто эти слова были невидимыми созданиями, которые задевали своими перьями ее и Арина, а затем толкались, и жужжали, и тянули.
«Говори», — шептали они.
«Говори», — просил поцелуй.
Любовь дрожала на кончике языка Кестрел. Но она не могла произнести этих слов.

— А ты смог бы поступить так же, как твоя мама? Смог бы отложить наречение своего ребёнка в пользу одного или другого бога?
Какое-то время было тихо.
— Моего ребёнка. — Арин пробовал слова на вкус, исследовал их. Она услышала в его голосе то, что видела на его лице в деревне, когда он держал малыша.
Кестрел взглянула на дерево. Просто дерево. Лист, просто лист. Некоторые вещи такие, какие есть, никакого второго смысла. Не то что бог, оказывающий своё влияние на все и вся, или разговор, у которого довольно часто бывает подтекст, невысказанный вслух.
Её сердце вновь забилось часто-часто.
— Это не мне решать, — вымолвил он, наконец. — Это будет решать жена.
Они встретились взглядами. Он прикоснулся к её горячей щеке.
Дерево было не деревом. Листок не листком. Она поняла то, что он не произнес вслух.