Поцелуй победителя

— Я сказал ей, что принадлежу тебе и никому другому. И извинился.
Сама того не желая, Кестрел испытала удовольствие... и ревность. Его слова пробудили в ней желание уйти. Она чувствовала Свою принадлежность ему. Это вызывало такое недоумение, потому что Кестрел не знала его, по-настоящему, а он был знаком с обеими её половинками, которые она никак не может собрать воедино.
Арин ждал, что она скажет. Он был таким неподвижным. Она поняла, что он задержал дыхание.
— Это политическое самоубийство, — вымолвила она.
Арин чуть улыбнулся.

Её истории были чистой выдумкой. Кестрел запомнила сцены мозаики, а он был очень доволен, что ей запомнилось столько подробностей мозаичного пола разрушенного храма. Где и как были расположены боги и чей змеиный язык разделялся на три части. Но истории, которые она рассказывала, имели мало общего с его религией. А порой в них и вовсе отсутствовал смысл.
— Расскажи мне как-нибудь потом опять свои истории, — попросил он, — когда у меня появятся силы смеяться.
— Так плохо?
— Ммм... Может быть, и нет. Для валорианки.

Он изучал её. И это казалось невозможным: в выражение его лица закралось нечто, похожее на интерес. Удивление. С оттенком веселья.
Арин протянул руку, преодолев узкое пространство между ними. Он коротко коснулся носа девушки своим пыльным пальцем:
— У тебя веснушки на солнце, — сказал он и улыбнулся.
И она неожиданно ощутила свет и радость, словно это мгновение было заключено в золотой кубок.
А может быть, любить — это легко и просто, подумалось ей.
Может быть, её прошлое было не таким уж важным, как ей представлялось, размышляла девушка.

Генерал с дочерью не похожи друг на друга. Арин вспомнил, как он ненавидел это в первые месяцы своего рабства у Кестрел. Он хотел увидеть черты того человека в ней, и его бесило, что ничего не получалось. Было что-то похожее в глазах... её глаза тоже были карими, но светлее. Хотя Арин даже не был уверен, что может назвать их карими. Медовый — это не карий. И форма отличалась. Уголки её глаз были слегка приподняты. Арин помнил, как он сравнивал их и как ему хотелось увидеть в ней нечто, что он мог бы ненавидеть, предаваясь отвращению к себе от того, что так много уделял этому внимания. А затем он с удивлением обнаружил, насколько отец и дочь разные. А потом пришла другая эмоция, одновременно нежная и сильная...

— Пойдем со мной. — Арин. Глаза блестят. — Я хочу тебе показать кое-что.
Кестрел последовала за ним, не задав ни единого вопроса, хотя полуденный отдых уже подходил к концу. Они взяли своих лошадей.
Она то и дело поглядывала на Арина, пока они ехали по холму, поросшему травой. Он заметил это и, улыбнувшись, сказал:
— Секрет.
Казалось, его улыбка стала её улыбкой. И его секрет тоже. День выдался погожим: небо было похоже на сатин, ветер гонял в воздухе желтые крапинки пуха, застревавшие в гриве Джавелина. Она постаралась запомнить все детали, чтобы сохранить эту жемчужину света у себя в душе.

Ночной ветерок трепал занавески. Девушка неожиданно для себя поняла (но это был приятный, ненавязчивый сюрприз), что спальня Арина стала и ей родной. Он лениво вычерчивал пальцами круги по её животу. Это гипнотизировало Кестрел, и она впадала в редкое и чистое состояние легкомысленности.
Арин привстал на локте в кровати.
— Мне пришло в голову, что есть кое-что, чем мы никогда не занимались.
Она подумала, но не нашла ответа. Девушка вопросительно приподняла бровь.
Он склонился и прошептал ей на ухо.
— Да, — она рассмеялась. — Давай.
— Сейчас?
— Сейчас.
Поэтому они накинули на себя халаты и взяли прикроватную лампу, босиком, бесшумно ступая, прошли по покоям Арина, а потом пересекли и безмолвствующий дом, подавляя глупое хихиканье. Они не могли смотреть друг другу в лицо, боясь, что если они это сделают, на свободу вырвется безудержная радость.

— Этого недостаточно, — сказал он. Ей потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что он продолжает настаивать на отказе и не отвечает на её мысли, которые звучали так громко, что у неё возникло такое чувство, будто она кричала о них вслух.
— А чего будет достаточно? — спросила она.
Арин покраснел.
— Ты можешь мне сказать.
— Ох, — ответил он. — Хорошо. Меня.
— Я не понимаю.
— Я хочу... чтобы ты хотела меня.
— Я хочу.
Он провел рукой по взъерошенным волосам.
— Я не это имел в виду. — Он взмахнул рукой сначала в её сторону, а потом в свою. — Я... — Он изо всех сил прижал кулаки к глазам и позволил наконец словам сорваться с губ: — Я хочу, чтобы ты была моей, всецело, чтобы ты принадлежала мне и телом, и душой. Я хочу, чтобы ты разделяла мои чувства