В раннем детстве, когда мама молилась в храме, у иконы с Христом, я в том же храме молился… раненому солнечному зайчику, или улыбчивой, чеширской пылинке в луче из окна, или даже паучку на стене за иконкой.
А когда мы покидали храм, я задавался вопросом: а как бы изобразили бога — ангелы, если бы они были художниками, или жители звезды Вега?
Поняли бы мы хоть что-то, в своей гордыне и человеческой глупости? Ведь всё что не похоже на нас или отрицает нас, не укладывается в тесные рамки морали и нормы — мы воспринимаем в штыки, распинаем: будь это бог, любовь, красота.
Быть может подлинный лик бога, одинаково сокрыт в красоте сирени после дождя, в стихе Петрарки, в рассветной звезде, в улыбке счастливой женщины, в строчке Бальзака или Пушкина, в обнажённом теле женщины..(особенно если эта женщина в Москве на 23-м этаже).
Но если мы попытаемся объединить всё это, что мы получим? Белый шум, нежный разврат, где сирень сливается с телом женщины, строчка Бальзака — со звездой, а Пушкин — с цветущим лоном женщины.
В трёхмерном мире — мы не можем всё это слить в одно. Вот в чём беда. Потому любовь и искусство — направлены в иные измерения, в отличие от морали и человеческого: они мыслят — на ощупь, и потому похожи на циклопа из Одиссеи.
Ночью посмотрел интересный фильм: французский артхаус. В постели умирал старый художник, и за ним ухаживала его родственница юная.
Он находился в аду болезни, одиночества внутреннего, покинутостью музой. Девушка однажды спросила его: что бы ты хотел перед смертью? Может я смогу достать это, чтобы тебе не так страшно было умирать?
Старый художник вздохнул и сказал.. что хотел бы перед смертью ещё раз увидеть обнажённое женское тело. Ибо в нём — дыхание его жизни, цветение крыльев музы, которая его покинула. Быть может сам лик Рая, в обнажённом теле женщины...
Юная родственница, сердцем поняла его боль и рай его мысли. Она встала перед ним и.. подняла своё платье, обнажив свою красоту.
В этот миг, случилось маленькое чудо. Во первых, юная девушка, словно ангел-рыцарь, преодолела чудовище в себе — мораль. Она знала, что её поступок осудили бы — и церковь и общество и мораль и её родственники. Для них это — чудовищно и развратно. Но она сердцем поняла, что её тело — невинно и божественно, как картина художника, как строчка Петрарки. Она понимала, что это — её милосердие, и художник умрёт не как чудовище отверженное и одинокое, а перед смертью словно бы коснётся лика господня. И в этот миг, за плечами девушки, были ангелы, — я это точно знаю — а чудовища и бесы — были за плечами толпы и морали.
В этот миг — девушка была равна Рафаэлю.
Скажу больше, если бы не подвиг девушки, то умирающий и отверженный художник, ставший в одиночестве — чудовищем, попал бы в ад.
На этот изумительный рассказ, Бальзака вдохновила повесть Гофмана. У Гофмана, главными героями были музыкант и музыка, у Бальзака — живопись и художник. Сюжет он сохранил, но, как и положено гению, добавил один мазок — женщину. Почти как бог в Эдеме: рай был почти совершенен. Были там и ангелы и Адам и звёзды… но Адам словно бы кричал во сне: ему снилась — женщина. Шутка. Адам скорее всего кричал во сне, потому что рай был несовершенен без женщины. Даже с богом, рай был несовершенен.
Все мы часто чувствуем нечто подобное в своей судьбе: порой наше чувство, или мысль, или судьба… почти гениальны, в моменте, мы смутно чувствуем это, как чувствуем и то, чтобы просияла гениальность, нужен всего один мазок гения, со стороны. И часто его нет, этого мазка.. и напряжение волшебства в нашей судьбе, или творчестве, или любви.. рассеивается, возвращаясь в природу, хотя в нас сияла красота строчек Данте, Петрарки, Караваджо…
Это равносильно смерти, а быть может для ангелов — это больше, чем смерть: то, что мы не смогли дорисовать любовь, или свою подлинную жизнь.
Любопытно, что первоначально, опубликовав рассказ в 1831 г., он был поделен на две части: Френхофер и Жилетта.
Это совершенно меняет тональность рассказа и замысла, и даже после того, как спустя несколько лет, Бальзак переделал рассказ, и переиначил две части: Жилетта и Катрина Леско, отсвет первого варианта, придаёт особую, «гёттическую», мистическую нотку рассказу.
Дело в том, что Френхофер — это демонический старый художник, который владеет тайной искусства, тайной бога и красоты. Фактически, это Мефистофель от мира искусства.
Жилетта — это прекрасная смуглая красавица, с неземными глазами, чуточку разного цвета: она — муза и любовница юного Николя Пуссена, реального художника 17-го века.
По сути — это Гретхен (персонаж Фауста), от мира искусства.
То есть, Бальзак противопоставляет демоническое и ангельское, мужское и женское.
Во втором варианте, Бальзак уже сталкивает.. двух ангелов: но всё равно: тёмного и светлого, две женщины, а мужчины, художники и боги, словно со стороны, наблюдают за последней битвой на Небесах искусства, словно от мужчин, по сути, ничего уже не зависит: всё решают женщины, и на земле, и на небесах.
Дело в том, что Кэтрин Леско, это не совсем живая женщина. Это таинственная картина демонического Френхофера, которую он от всех скрывает: в ней — вся тайна искусства, бога, женской красоты и быть может даже — жизни.
Как догадывается чуткий читатель, Леско — это тонкая отсылка к чудесному роману Аббата Прево — Манон Леско. Роман об очаровательной куртизанке, которая убежала из рабства, или ада.. или — рая, и увлекла милого и юного де Грие, со стези священника — в невероятные приключения любви, жизни и.. смерти. Своей.
В конце концов, что бы он понял на пути священника, особенно в то время, если один поцелуй женщины — может порой дать больше, чем сонм ангелов и собрание сочинений Фомы Аквинского?
Не является ли и сама женщина, её тело и душа — самым древним храмом на земле? Не этот ли мистический храм, бессознательно пытаются воспроизвести все религии мира, ибо очертания всех храмов, подозрительно напоминают очертания божественного тела женщины, вплоть до самых интимных подробностей, если мы возьмём католические готические, арочные храмы.
Бальзак так гениально переписал свой рассказ, что.. чуть не убил его, ибо наполнил его дивными мыслями об искусстве, ещё чуть-чуть — и красота текста и сюжета — умерла бы, утонув под грудой мыслей.
Так мужчина, делающий искусственное дыхание девушке, в которую тайно влюблён, порой увлекается и… нежно целует её, забыв о том, что девушка умирает и нужно дышать — в неё, а не Ею, дышать.
Так художник Репин, имел милую придурь: приходил в Третьяковку, смотреть на свои картины — с кисточкой и красками, которые он прятал под плащ, словно преступник — нож. И дорисовывал свои картины. Однажды, он заметил чудовищный грех в своей картине - Крестный ход в курской губернии: крестный ход, много людей.. а на дороге деревенской, нет и пылинки над людьми!
И он нарисовал целые облака были, скрыв за ней много чудесно нарисованных женщин, детей, монахов..
Когда Третьяков увидел это, он взялся за голову: изуродовал, изуродовал картину!
С тех пор, Репина обыскивали, как преступника, когда он посещал Третьяковку.
Репин - Крестный ход в Курской губернии.
И всё же, Бальзак, как и Репин — гений. Наверно подлинная гармония, в нежной рифме уродства и красоты. Уродство, как и разврат, к которому так часто и бессознательно тянутся поэты и творческие люди — это тактильная форма Хаоса первородного, где Бог и Слово и мир и человек — были ещё блаженно слиты. Этот хаос творческого безумия и разврата телесного — как зримое эхо пространства, тьмы живой, которая может вместить свет беспредельный, свет звезды путеводной. Потому разврат для поэта и для пошляка, для морали (чудовища), будет бесконечно разным континуумом. Словно Пушкин, на английском, суахили и - на русском. Что для нас уродство? Кто прекрасней, котёнок, или скорпион? Для ангелов — это равно прекрасные божьи твари.
Бальзак сделал из обычного чудесного рассказа о любви и искусстве — Евангелие искусства.
Итак, юный художник Николя Пуссен пребывает в Париж, учиться живописи. Он восхищается Мэтром — художником Порбусом, его гениальной картиной — Мария Египетская. И там же, в мастерской художника, встречает странного старичка-непоседу, того самого демонического Френхофера.
Примечательно, что мы видим в пространстве рассказа — триединство, триликость женской божественной природы, словно в трёх женщинах отразился лик Божества и может быть даже.. судьба человечества.
Образованный читатель знает, что Мария Египетская, это евангельская блудница, ставшая святой. Проститутка, ставшая — ангелом. То есть в ней есть божественная комбинации света и тьмы.
На картине Френхофера (Кэтрин Леско) — просто грешница, но прекрасная, божественная грешница.
И есть Жилетта — муза и любовница третьего и юного художника Пуссена. То есть, мы видим как бы перекладину креста — на одной стороне — грешница, на другой — святая. Жилетта — словно распята между, и от неё зависит, и от мужчин, кем она станет. Кем станет — мир.
Я бы даже сказал, что картины двух блудниц — это два крыла Жилетты: смуглое и светлое. И сама Жилетта ещё не знает, что она — ангел. Впрочем, как и многие женщины этого не знают о себе.
Любопытно, что юный Пуссен, восхищается картиной Мэтра — Марией Египетской. Но…. демонический Френхофер, видит в ней не гениальность, а робкую красоту, полную греха, правда — эстетического.
И тут, чуткий читатель, должен сам себя навести на мысль о грехе эстетическом и нравственном, и какой грех — сильнее, и какой грех, вовсе не грех, ибо где красота и любовь — нет греха, а есть лишь бог.
Френхофер начинает свою проповедь… ада, или рая, толком не ясно. Дивные мысли: «знать синтаксис и буквы, ещё не значит быть поэтом.»
Хорошо сказано, не так ли? И читатель мысленно продолжает уже от себя: существовать — ещё не значит, жить. Не грешить, ещё не значит быть добродетельным. Верить в бога, ещё не значит быть рядом с богом. Верующий, может каждодневно распинать любовь в своём сердце, и считать себя милосердным. Поэт, или художник, может написать много книг, или картин, но они будут пусты, а в простом движении сердца девушки, навстречу любви, может быть поэзии больше, чем в собрании сочинении Петрарки или Пушкина.
А как вам такая мысль от Френхофера? Он рассматривает картину Марии Египетской, и говорит: «вот тут написано хорошо.. грудь хороша. Но плечи, и свет и живот и улыбка — мертвы, а вот тут снова хорошо.»
Это же и о боге можно так сказать. Вот в этом священнике — почти нет бога, а вот в этой дворняжке — красота бога, и вот в этой грешнице, которую ругает священник — в ней красота божья и милость божья, и вот в этой росе на травке — бог, а вот в этой книге о боге — нет и тени бога.
Мне безумно нравится, это распятие бога в мире. Оно словно спасает бога от полного уничтожения «ханжами» и моралью толпы — именно мораль распяла бога, и вновь распинает любовь и красоту, в наше время.
Мне безумно нравится, что на картине Боттичелли — Рождение Венеры, у Венеры — ножки моего смуглого ангела: пальчики возле больших пальцев, чуточку больше больших пальцев, словно он привстали на цыпочки для.. поцелуя.
Мне нравится, что на Картине Уотерхауса — Северный Ветер, изображён мой смуглый ангел в профиль, когда он грустит.
Мне безумно нравится, что в мелодии Дебюсси — Танец снежинок — грустная красота улыбки моего смуглого ангела, а в 15-м сонете Петрарки — евангельская красота её милых колен.
Мне нравится (загрустившее эхо строчки Цветаевой), когда мой смуглый ангел, утром просыпается в постели и нежно улыбается, на неё изумительно похожа улыбка из автопортрета Зинаиды Серебряковой — Девушка со свечой.
Мне невероятно нравится, что Уотерхаус, больше века назад, смог запечатлеть на картине — Гилас и нимфы, чудесные плечи моего смуглого ангела и его нежную меланхолию в нежных чертах лица: нимфа, возле лица Гиласа..
Мне нравится, что Данте Россетти, изобразил чудесные руки моего ангела, на картине — Беата Беатрикс.
И, наконец, я в восхищении, что сам Фра Анджелико, в своей картине Страшный суд, с левой стороны, в роскошном эпизоде танца блаженных с ангелами, так точно изобразил мою московскую красавицу, в её нежном воплощения прозвища — Травка: блаженные и ангелы танцуют вместе с травкой..
Смуглый ангел, знаешь ли ты, что я могу бесконечно перечислять… твою божественную красоту, просиявшую в веках?
Словно красота моего смуглого ангела, как бог — развеяна и спрятана в веках.
Знаешь, я почти не ревную тебя к Боттичелли, что он нарисовал твои милые, небесные ножки..
Мне нравится мысль Френхофера: «вы рисуете женщину, но вы её не видите!»
Это же первый завет в любви, который многие преступно нарушают! Это так грустно.. особенно, когда с твоей любимой женщиной, живёт другой мужчина, хороший и милый… но он просто не видит весь космос, божественный гений её природы.
А как увидеть женщину? Её душу и сны? Небо, в груди женщины, бьющееся вместо сердца?
Френхофер прав.. может потому, что он — демон, и чувствует божественный демонизм женщины и красоты, как никто: человек, не может увидеть женщину, и красоту и бога: что бы увидеть Женщину, Бога и Красоту — нужно преодолеть в себе человека, преодолеть чёрную гравитацию морали, эго, человеческого.
Для большинства людей, картина Мэтра — Мария Египетская, это вершина гениальности и божественности.
Но Френхофер видит, что она полна греха и пошлости. Это как припудренный красотой — труп. То, что так любит делать мораль: гриммировать мерзость и смердение, выдавая это за благопристойность и красоту, норму.
Чуткий читатель подметит, что этот момент — лишь одно крыло почти что гегелевской диалектики, которая просияет в конце рассказа, когда наши два художника увидят таинственную картину Френхофера.
Это удивительно, как Бальзак, француз, понял прелесть рассказа немца Гофмана до того, что понял его гениальнее, чем немцы, ибо добавил пару мазков, сделав — шедевр, слив его с немецким Евангелием: Фаустом.
Бальзак ввёл в рассказ — женщину, чего нет у Гофмана.
Жилетта — становится не просто музой юного Пуссена, но его — душой живой и зримой, которую он… желает продать — Френхоферу, словно Мефистофелю. Разумеется — спиритуалистически.
Пуссен, как раб искусства, словно раб Божий, не видит в этом греха: он просто хочет, чтобы его красавица Жилетта, позировала голой.. демоническому Френхоферу. Он знает, что выйдет шедевр, что его любимой, будут поклоняться века.
Скажите честно.. вы бы согласились позировать обнажённой — Рафаэлю, или Боттичелли? Точно зная, что красота вашего тела, сольётся с красотой вашей души, под кистью гения, воскреснет тайна Эдема: тело — это тоже, душа, а значит в нём есть свет бога. И этот проявленный свет бога, поможет векам, сохранить божий свет в себе, свет правды, добра, человечности…
Вспоминается один милейший эпизод из времён Серебряного века.
Одна графиня, позволила изобразить себя обнажённой, в скульптуре в полный рост.
Но у неё было одно условие: чтобы голову, к её телу, приставили другую: нимфы, из картины Боттичелли.
В особняк к этой женщине, приходили её друзья и не только, восхищались обнажённой статуей нимфы.. и никто не знал, что это — она. Это был самый нежный, ангелический эксгибиционизм женщины, который вдохновлял поэтов, художников. Некоторые мужчины, даже выздоравливали от хворей, созерцая эту обнажённую скульптуру. А милая женщина, краснела нежно, и угощала гостей, вином и.. чудесной улыбкой.
Божественность женщины.. Если бы так поступил мужчина — его бы назвали развратником. А женщина так поступила.. и сразу веет поэзией и ангелами. Почему так? Загадка.
Конечно, с точки зрения поэзии и ангелической природы, имморальной, смысл рассказа — абсурдный и нелепый, потому что мы должны принять правила игры рассказа, его гармонии.
То, что Жилетта расценила как предательство своего любовника Пуссена — он хочет, что бы она позировала голой для демонического Френхофера, это правила игры рассказа. Она даже думает.. что Пуссен её разлюбил.
Не будем делать скидку на 17 век, на необразованную девушку. В конце концов, для ангела и бога, нет разницы — женщина или цветок, или дождь вечерний, обнажаются перед «струной божьей» — художником, который передаёт мелодию бога — в мир: нет разницы для ангелов: обнажается голос, плечо, лоно, или сердце, или милосердие: это равно-прекрасное обнажение, для Неба.
Но в парадигме рассказа, это дивно работает в символике Фауста: Жилетта — это душа художника юного, Пуссена, и он её хочет «отдать» демону. Он.. художник, ищущий красоту в мире, душу искусства.. так и не понял, что всё это время, красота божья, красота искусства — была с ним: это Жилетта.
Это как в раю: если бы все души имели гений Достоевского или Рафаэля, Петрарки.. то искусство умерло бы, как искусство, ибо сама жизнь просияла бы красотой искусства, как и любовь.
В этом смысле, конечно, искусство — абсурдно и не стоит и мизинца — Любви. Любовь — как высшее искусство. Но об этом почему то забыло большинство людей.
Пуссен этого не понял. Он — как Христос в пустыне, искусился мыслью Френхофера и его обещанием, показать свою таинственную картину: Кэтрин Леско.
В идеале, став перед выбором — искусство или любовь, Пуссен должен был бы уйти из искусства, как Толстой из Ясной поляны, ибо Жилетта — это всё, что ему нужно. Это свет высшего искусства, свет самой жизни.
Ещё в начале рассказа, мне пришла интересная мысль: а что.. если таинственная картина Френхофера, которую он рисует уже много лет, — женщину-ангела, божественную красоту.. на самом деле — фикция, в том смысле, что портрет — пуст, бел, белый шум звёзд и планет: если слить все цвета — получится луч. Бесцветный.
Дальше будет песня Леры: спойлер.
Как оказалось, я был недалёк от истины.
Более того, с грацией не вполне трезвого Робин Гуда, я попал.. в глазное яблочко художника Сезанна.
Дело в том, что читая теорию искусства и божественной красоты, Френхофера, я мысленно подумал: так мог бы сказать и Сезанн, или Писарро. Теория о том, что линии и формы в искусстве — убивают искусство, так же как и мораль — убивает жизнь и душу. Нужно писать напрямую — светом.
Пуантилизм света Сезанна.
И что же я вижу? Читаю на французском одну статью о Бальзаке, историю создания рассказа, и.. встречаю несчастного Сезанна, с моей стрелой!
Оказывается, Сезанн сказал о данном рассказе: Френхофер — это я.
Так скажет и Флобер — Бовари, это я.
А Пикассо так понравится этот рассказ, что он поселится в доме, где работал Френхофер и напишет там свою Гернику.
В конце рассказа, Френхофер, которому позирует голая Жилетта (она искренне боится, что этот демон может её изнасиловать), обнажает и себя, но — метафизически (ах, знала бы Жилетта, она бы не так переживала, а наоборот, пожалела бы старика и обняла его, как ребёнка).
Френхофер осмеливается показать двум художникам свою таинственную картину.
И художники грустно переглядываются. На картине — чепуха. Как я понимаю, хотя рассказ Гофмана не читал, но у него там наверно скрипач играет какофонию, думая, что это музыка неба.
У Бальзака почти о том же. Картина — нагромождение красок, света, теней, линий, клякс. Но он думает, что это совершенная женщина.
И лишь в уголке картины, художники видят обнажённую, невероятно прекрасную ножку девушки. Всё остальное — словно рухнувшие перекрытия здания искусства, на девушку.
Помните, я обращал внимание, как Френхофер увидел в «гениальной» Марии Египетской — огрехи и пустоты?
Так и тут. Второе крыло гегелевской диалектики. Но вся прелесть в том, что в этом месте, рассказ — метафизически двоится, как развилка перед русским Витязем.
Дело в том, что мы точно не знаем всей истины. Может быть Френхофер сошёл с ума, и изнасиловал свою девушку на картине, шлифуя красоту - до крови и мяса: мясо красоты.
И в этом плане понятен крик обнажённой Жилетты (души!), в углу, о которой все забыли: она.. ненавидит своего любовника (юного Пуссена). Она поняла,что её ожидает, что ей изменят однажды, променяв её — на искусство, изменят ей с Богом искусства. Изменят Жилетте ради вот этого месива красок. Так и любви изменяют, небу в груди — ради месива морали, гордыни, обид, сомнений: ради месива человеческого.
С другой стороны, чуткий читатель понимает, что есть вероятность.. что рассказ не так прост, что он подсовывает нам ложный выбор, и на самом деле, правда на стороне — Френхофера, и быть может он преодолел в себе человеческое и вышел за пределы морали и своего Я, и изобразил божественность женщины — не в трёх измерениях, какими мы видим часто любовь и бога, но — в 4 или в 7, и значит его нелепая картина, это быть может живое пророчество искусства грядущего, пророчество картин Пикассо, Малевича, Павла Челищева (Набоков от живописи).
Быть может, невероятной красоты ножка, в правом углу картины, всё, что уцелело в картине от «человеческого», женственного, это и есть — высшее уродство, а настоящая божественность — в хаосе красок и света, которые просто не может осмыслить бедный разум (он — лакей той же породы, что и мораль).
В Буддизме есть чудесная истина: встретишь Будду — убей Будду.
В том смысле, что душа человека не должна прерывать своё течение в вечности, навстречу богу, не должна сковывать себя рамками, идолами, формой: бог — везде, и в травке и в звезде и в Будде, и любая форма и тело, искусства или морали, бога или человека — это препятствие на пути к Богу.
Быть может Френхофер вышел в открытый космос чистого искусства, видное лишь — ангелам.
Пикассо - Герника.
Напомню, художник написал картину в доме героя рассказа - Френхоферра. Герника - это реальный город, который сожгла немецкая армия во вторую мировую. Погибли почти исключительно дети и женщины.
Я только сейчас разглядел дивный оммаж Пикассо, в сторону рассказа Бальзака: на картине Френхофера, в правом нижнем углу - была прекрасная женская ножка, всё остальное - хаос и хлам. У Пикассо - в правом нижнем углу - изуродованная войной и смертью, нога ангела.
68 понравилось
