а смех,
если очень громкий,
долгий и смеются
над
тобой,
наверное,
действует
еще хуже, чем
свист
пули.

Может, он не услышал меня
или не воспринял всерьез.
Старшие постоянно так поступают.
Как будто то, что я говорю, – неправда.
И как будто я сам – ненастоящий.
А я настоящий.

КЛЯНУСЬ, ЧТО ИНОГДА

мне кажется, что Бог
сам фотки делает
своих детей —
смутившихся
и перепуганных,

кладёт себе в бумажник,
и чтобы это
видел целый мир.

Но только мир не хочет
эти фотки
созерцать,

да и Бог никакой
не строгий отец,
он просто закрывает
и защёлкивает
нас.

собаки,
даже лающие,
зажимают хвост между ног,

это знак страха
и ещё сигнал

блефа.

мёртвых всегда любят больше.

помни, когда
бредёшь в темноте,
убедись, что темнота
не бредёт за тобой.

Сирены, сирены завыли,
глуша, разрезая вокруг
все звуки.

Всё, кроме криков.

Ведь крики всегда
звучат громче всех.

И даже сирен.

ГРУСТЬ

очень трудно
объяснить.

Представь —
ты проснулся,
а рядом чужак,

связал тебя крепко,
щипцы засунул в рот,
хватая твой зуб,

тот коренной,
здоровенный,
тот, важный и нужный,

и вырвал его.

Представь, как в висках
стучит кровь
и давит на мозг,
и шумом в ушах
льётся наружу.

Но самое худшее,
самая жесть,

это твой же язык,
что лезет и лезет
в пустую дыру,

туда,

где когда-то был зуб,

но теперь его нет.

если кровь,
что течёт в ваших жилах,
течёт и внутри кого-то ещё,
вам не захочется
увидеть её
снаружи.

Я знаю, о чем ты думаешь.
Что я испугался
смерти
насмерть.

в зеркале
мое лицо осунулось,
словно горе
пыталось стянуть
с меня кожу.

Я обхватил пальцами
рукоятку, и они легли там,
где оставались его отпечатки,
получилось так,
словно младший брат
снова взял старшего за руку,
и он ведет меня в магазин,
учит меня делать
сальто с перекладины.
Если ты отпустишь
ноги слишком рано,
то приземлишься
лицом. Если
отпустишь ноги
слишком поздно, приземлишься
точно на спину.
Вот поэтому
нужно идеально все рассчитать,
чтобы все получилось.

Я никогда не держал в руках пистолет.
Никогда даже
не касался.
Он тяжелей,
чем я думал,
это как держать
новорожденного
только я знал,
что при этом
крик будет
гораздо,
гораздо, гораздо
громче

Моя мама повторяла:
Я знаю, ты молод,
у вас бывают разборки,
только помни, когда
ты бредешь в темноте,
убедись, что темнота
не бредет за тобой.

И толпа рассасывается
по своим домам и квартирам,
и тут остается одна только лента.
Шона кладут в мешок
и волокут, а на асфальте
тянется кровавый след,
вдобавок ко жвачкам,
похожим на звезды,
все это напоминает неведомый шедевр,
но уже завтра
тут будут играть дети
В свои детские игры.

Кровь стекает
по футболке и джинсам
в ботинки,
напоминая сладкий сироп
в свете уличных фонарей.
Но я-то понимаю,
кровь не может быть сладкой,
и она не похожа на сироп
ничуть.
В его руке
пакет
из магазина на углу
белый
с красными буквами
СПАСИБО
СПАСИБО
СПАСИБО
СПАСИБО
СПАСИБО
СПАСИБО
СПАСИБО
ЖЕЛАЕМ ХОРОШЕГО ДНЯ

Я ничего не слышал,
только в висках стучавшую кровь,
как будто меня окунули
под воду.
И я задержал дыханье.
Может быть.
Может быть, я хотел
передать этот воздух
Шону.
Или каким-то образом
оказаться
с ним вместе.

Кричат не все.
Обычно только
мамочки,
подружки,
дочери.
На этот раз
кричала Летисия,
подружка Шона,
стоя на коленях
и целуя его в лоб,
когда замолкала.
Как будто надеясь
отчаянным криком
вернуть его
к жизни,
остановить его кровь.
Но, кажется мне,
она поняла,
что где-то внутри
своего горя
и отчаяния
она целовала его
на прощанье.
А мама моя
только тихо стонала:
Нет, только не он.
Не мой малыш.
За что?!
Она нависла
над телом братишки,
как уличный фонарь,
но только потухший.

Я не знаю вас,
я не знаю
ничего про вас,
есть ли у вас
братья
или сестры,
или мамы,
или папы,
или даже двоюродные,
но они для вас
как родные,
или тети,
или дяди,
но они для вас
как мамы
и папы,
но если кровь,
что течет в ваших жилах,
течет и внутри кого-то еще,
вам не захочется
увидеть ее
снаружи.