Вторая жизнь Уве

– Рыбачит? – буркнул наконец, не глядя на Соню.
– Да вроде нет, – ответила она.
Отец кивнул сурово. Тихо постоял еще.
– Значица, нет. Ну, не беда, небось научим, – пробормотал наконец, сунул трубку в рот и скрылся в гостиной.
Большей похвалы от отца Соня в жизни не слыхала.

– Кто тут у нас? Девочка! А что мы покажем девочке? Может, фокусы? – дружелюбно кудахчет клоун и ковыляет к младшей, точно пьяный лось, путаясь в непомерных красных башмаках.

С такой улыбкой ходят буддийские монахи, отчего любому нормальному человеку хочется двинуть им по морде, подумал Уве.

Оба таращатся друг на друга сквозь стекло электровоза так, словно каждый брел со своего конца ядерной пустыни и вдруг обнаружил, что он — не единственный выживший после светопреставления.

Вид у него как у официанта, который стоит перед вашим столиком в раздумье:  то ли подать вам блюдо, то ли снести на кухню да плюнуть ещё разок.

Белобрысый увалень только блаженно кивает – его улыбка неописуемо гармонирует с жениной бранью. С такой улыбкой ходят буддийские монахи, отчего любому нормальному человеку хочется двинуть им по морде, подумал Уве.

Глянув на увальня, Парване закатывает глаза. За такое Уве мог бы даже слегка зауважать её, если бы не пузо - красноречивое свидетельство того, что баба совершенно добровольно вынашивает третью по счёту генную модификацию этого олуха.

Страшная штука - смерть. <...> Мы страшимся ее, конечно, однако еще больше страшимся, что она заберет не нас, а кого-то другого. Ведь самое жуткое - это когда смерть забывает про нас. Обрекая на одиночество.

Видно, надо было тщательней готовить его поколение к временам, когда всякий станет только трындеть о деле, а к самому делу будет не способен.

Уве прекрасно знал: кое-кто называет его старым бирюком, который не доверяет людям. Ну так люди сами покамест ни разу не дали ему для этого оснований.

Странная штука - любовь. Она всегда застаёт тебя врасплох.

Всем известно: дело можно делать либо правильно, либо нет.

Пусть говорят кто что хочет, Уве. Но по мне, ты самый чудной супергерой из всех, о ком я только слыхала.

-Да не уживаюсь я с кошаками, пойми ты, женщина!- целый вечер уговаривал Уве Парване.
А под конец вообще накричал, сказал- ни за что не возьму, только через мой труп.
И нате- Уве стоит и смотрит на кошака. А кошак -на него. Причем Уве и близко не напоминает труп. Последнее особенно раздражает.

Бывшие друзья, некогда близкие (настолько, насколько только могут сдружиться люди такой закваски), смотрят теперь друг на друга. Один не может забыть старое, другой – вспомнить.

Что танцы – только чехарда и суматоха. То ли дело математика.

в представлении Уве права на вождение с автоматической коробкой передач так же мало ассоциируются с «нормальными правами», как машина с автоматом – с «нормальным автомобилем».

Такие немногого просят от жизни – лишь самых простых вещей, считала Соня. Чтоб крыша над головой, да тихая улочка, да машина одной-единственной марки, да жена-лапушка, одна-единственная на всю жизнь. Чтоб работать с пользой. Чтоб дом был, а в доме что-нибудь регулярно ломалось и откручивалось – а ты б ходил с отверткой и прикручивал.

Цветочница в киоске спросила: «Чего желаете?» – «А мне почем знать? – ответил он. – Твой товар – не мой, тебе лучше знать».