Графиня де Монсоро. Том 2

Больше Одуэну здесь делать было нечего, так как ответ привозить ему не поручали.
Поэтому он повернул голову коня в ту сторону, откуда они приехали. Роланд, собиравшийся уже приступить к завтраку из желудей, выразил глубокое недовольство таким нарушением привычного распорядка. Тогда Реми всерьез прибегнул к воздействию шпорами и хлыстом.
Роланд осознал свое заблуждение и поскакал обратно.

– Послушай, – сказал герцог, – у меня есть идея.
– Черт! – воскликнул Бюсси, всегда опасавшийся идей принца.
– Да... Монсоро выиграл у тебя первую партию, но я хочу обеспечить тебе выигрыш во второй.
– Что вы под этим подразумеваете, мой принц?
– Все очень просто. Ведь ты меня знаешь, Бюсси?
– Имею это несчастье, мой принц.

– Значит, ты на него сердит? – спросил принц.
– На Монсоро?
– Да.
– А за что мне на него сердиться?
– За то, что он мой друг.
– Напротив, поэтому я его очень жалею.

– До завтра, – ответила Диана, – разве мы не договорились?
– Только до завтра?
– До завтра и до конца жизни!

– Что ж, теперь я знаю, почему под твоими прекрасными глазами синяки, почему эти глаза так часто поднимаются к небу; но я все еще не знаю, почему твои губы пытаются улыбнуться.

Ничего существенного, кроме восхода и захода солнца не происходило.

Тогда он начал богохульствовать, как язычник, и крушить все, что попадалось ему под руку.
Это была фамильная черта, и в Лувре к ней привыкли.
Миньоны приоткрыли дверь, чтобы узнать, откуда происходит столь неистовый шум, но, увидев, что это развлекается принц, снова затворили ее, чем удвоили гнев узника.

– Ну вот, а он хромой, тяжелый, трусливый, как…
– Ты, – подсказал Шомберг.

– Но если он не виновен?
– Он виновен.
– В каком же преступлении?
– В том, что он мне не понравился, сударь.

– Черт возьми! Я не сочувствия от вас требую, я требую от вас здравого смысла.

– Ты прав, Генрих, – ответил Шико, – ведь тебе его больше всего не хватает.

– Верь-то верь, да на крюк запирай дверь.

– Ты ее очень любишь? – спросил он.

– Еще бы... и она меня тоже... Если бы вы знали, как она меня колотит.

– И ты ей это позволяешь?

– Из-за любви к науке; благодаря Гертруде я был вынужден изобрести превосходную мазь от синяков.

Король, не усмотрев ничего предосудительного в просьбе герцога Анжуйского, уже готов был согласиться с ней и сказать свое «да», когда внимание его отвлекла от брата очень длинная и весьма гибкая фигура, которая, стоя в дверях, руками, головой, шеей, одним словом – всем, чем только она могла двигать, делала самые отрицательные жесты, какие только можно изобрести и выполнить без того, чтобы не вывихнуть себе кости.

Это был Шико, изображавший «нет».

– По всей вероятности, он не понял, что происходит, – сказал Келюс.

– Черт возьми, как трудно было сообразить, что происходит! Я сидел в чане, с кинжалом у горла.

– Да кто же с тобой так обошелся? – спросил король.

– Ваш народ, клянусь смертью Христовой! Вернее говоря, народ герцога Анжуйского. Этот народ кричал: «Да здравствует Лига! Да здравствует месса! Да здравствует Гиз! Да здравствует Франсуа!» В общем – да здравствуют все, кроме короля.

Шомберг был храбр. Он остановился, положил руку на эфес шпаги и повысил голос.

Д’Эпернон был осторожен – он убежал.