Девять рассказов

Совершенно ассоциативная рецензия, щедро наполненная кучей прилагательных и диепричастий.

Хорошо ловится рыбка-бананка
Читаешь с душевным комфортом, умиротворением. Ближе к середине проникаешься детской радостью, умилением, вспоминаешь игры, в которые когда-то играл, и миры, которые когда-то себе фантазировал.
А потом - пуф - одним абзацем рушатся воздушные замки, сметается горячим песком все хорошее настроение. И темнота.

Лапа-растяпа
Грусть тонкой нитью обвивает весь рассказ, ностальгия, воспоминание о прошлом, которое никак нельзя забыть. Если ты пытаешься избавить малышку от воображаемых друзей, попробуй сперва забыть Его и вспомнить тот факт, что Он уже мертв.

Перед самой войной с эскимосами
Что-то с нотками благородства в мелодии про жалость и жадность. Слишком много знаний о людях, о которых ты бы не хотел ничего знать, но они слишком болтливы, чтобы тебе это дозволить. Доллар девяносто - небольшая плата за восемь не отвеченных писем.

Человек, который смеялся
Есть Вождь, а есть мальчишки. И есть девчонка. Есть история и летняя игра в бейсбол. Закончились отношения. Закончилась история. А потом так холодно, что зубы стучат.

В лодке
Бесконечное терпение, знак равенства между поколениями и материнская любовь, сплетенная в пучок удачных фраз. На абордаж!

Дорогой Эсме с любовью — и мерзопакостью
Вы чрезвычайно умная девчушка, юная леди. Крынка наполнена доверху детской взрослостью и чудесными большими часами. Буквы складываются в слова с помощью печатной машинки. Девчушка любит мерзости, а её брат знает очаровательную загадку.

И эти губы, и глаза зеленые…
Чуть розовеющая и лилейная. Страдающий в воем одиночестве из-за привязанности к единственной, что оставляет его неоцененным в их общей квартире и всегда уходит. Женщина уставшая, но не дрянь. Зеленоглазая ведьма и очень бытовая история.

Голубой период де Домье-Смита
Скажите, была ли это Мария Магдалена? Нет, не отвечайте. В вашем рисунке есть что-то, что стреляет в самое сердце. Вспышка и я покорен. Позвольте стать поклонником вашего таланта. Акварельная история.
А вас бы я попросил отказаться от рисования карикатур.

Тедди
Безграничный софист Тедди, который совсем не любит яблок, но знает будущее. И что такое судьба? И можно ли её избежать? Взрослый маленький Тедди прыгает на отцовском саквояже и разговаривает у умными людьми. Иногда все совсем не так, как кажется. Рука не рука, трава не зеленая, а слон вовсе мал, если сравнивать его с домом или кораблем.

Почти везде много курят, слишком умничают, заставляют заткнуться.
О, эти рассказы.

Некоторые наверняка думают, что столь умудренный пиратский барсук как я с рождения был среди канатов, завязывал брамселем киль и смотрел в даль со шпангоутов еще до того, как научился жевать галеты. Нет, с одной стороны, вполне понятно - так и кажется, что я соткан из пластиковых отходов и русалочьих слез по истинному брутальному мореходскому тулову (ясно же, что обыкновенные человеческие мужики, не в обиду некоторым, не в моде даже у баб, наполовину состоящих из кильки), но правда такова, что когда-то я был обычным сухопутным созданием и ветры дальних странствий не мохнатили мою шерсть что ни неделя.

Нутряк-то у меня все равно был что надо для путешественника, вот только без корабля для передвижений по воде и с природной нелюбовью к физической нагрузке приходилось ограничиваться полетом мысли. Семейка моя крыльев не подрезала, а вовсе даже наоборот – вот и коротал я свои деньки за ведением дневника, описывая похождения дядек, теток, свояков и правнучатого тестя. Вот, к примеру, деверь мой только и грезил что о яблонных плодожорках – одна, говаривал, так нажралась яблока, что застряла на ветке, - да все возмущался, что мы смотрим ему на хвост, хотим смотреть – пожалуйста, но зачем же притворяемся, что не смотрим? Дед мой был странноват, то и дело про себя говаривал в третьем лице, мол, он – капрал Игрек, правда, его малехонько контузило на войне, так что это понять можно. Племяш как-то попался в лапы модницам и был слегка обезображен, из-за чего обречен был всегда носить штаны – и трагически погиб, заболтался с соседом-леммингом и свалился за ним в яму. Свояченица так и вовсе связалась с каким-то австрияком и то и дело была и там, и не там, а про остальных и говорить нечего, в общем, дневником я исписал девять тетрадок. Только собирался начать десятую, как настал черный день – в лесу завелись американские туристы и не успел я выучить слово «наггетс», как эти гадкие янки меня обокрали. В незнакомом мне прежде, лесному салаге, амоке я бежал с горя, пока не добежал до самого моря, а дальше понятно - приспособился.

И вот на прошлой неделе заприметил я у нашего боцмана книжку, а прежде за ним такого паскудства не замечал. Пролистал – и оттуда пахнуло моей норой (правда, не как когда у нас лиса поселилась, тут уж повезло). Все истории моей желторотой сухопутной молодости – только выкрученные на какой-то азиатский лад. Как будто наш юнга Рамакришна переписал, морской черт меня раздери! Еще и тоскливо так, да несвязно, да фамилию мою семейную переврал – никаких Глассов у нас в лесу не было, Гриша Шпигельман я. От обиды у меня аж в носу защипало (что, кракен мне в поясницу, особо неудобно, когда нос у тебя – в маму, вместительный). Но что ж, бывал я и не в таких передрягах, не раскисать же, как морская капуста на солнце. Взял да и швырнул боцманскую книжку подальше, хотел за борт забросить, но упала, бизанью меня раздери, на нижнюю палубу. Еще и по голове новенькому, то ли Скофилд, то ли Колфилд его фамилия, все в шапке дурацкой ходит, съездил ни за что ни про что. Хоть ты стреляйся от такой жизни, ну.

Тот редкий случай, когда не знаешь, как выразить свои чувства о книге и перечитываешь все существующие рецензии на лл, радуясь встрече с похожими чувствами.
Что тут сказать? Удивила меня книга. Конечно, я, еще прочитав «Над пропастью во ржи», не полюбив ее, но оценив, поняла, что Сэлинджер интересный и неоднозначный писатель. Но, не моё! – был мой вердикт. А оказалось! Я просто не то у него читала..
Рассказы великолепны. Сэлинджер выхватил маленькие сцены из жизни людей. Ничего не объясняя и не делая вступлений с заключениями. Только кусочки жизни. Но какие кусочки! Они сильнее самого длинного романа погружают в чувства героев, заставляют сопереживать им, смеяться с ними, испытывать их отчаяние и счастье..
И только ради таких произведений стоит читать!

Уже в которой раз я убеждаюсь, что я и Сэлинджер – не лучшая пара в мире. Казалось бы, ну что не так? Рассказы-головоломки, интересная подача, суждения, о которых можно бесконечно спросить. Что мне ещё нужно? Довольно странно, но мне почему-то не хватает души. Это очень странно и очень спорно, ведь многие из его рассказов (например, «Лапа-растяпа») достаточно пронзительны, хоть понять это можно и не сразу. Да вот только у меня создаётся ощущение, что это всего лишь тонкий расчт и гениальная реализация, идеально сработанный алгоритм. И всё.

Есть истории о мерзком, о злободневном, о тёмном и самом дурном. От них иногда даже хочется помыться, но тем не менее они доносят свою мысль, дают пишу уму, встряхивают, вызывают эмоции. Здесь же ничего, кроме какого-то внутреннего постоянно нарастающего раздражения, у меня не возникло. Нет ничего нового, есть только ощущения уже давно покинутого всеми праздника, на котором ты, такой большой и взрослый, веселишься или впадаешь в уныние совершенно один. Все давно уже ушли вперёд, а ты всё топчешься на месте и цепляешь то за одно, то за второе. Возможно, мы с автором пребываем на разных «праздниках», отсюда и полное непонимание напополам с глухим раздражением. Те самые мелочи, крохотные воспоминания, которые спустя годы могут резануть тебе по сердцу, не дать жить спокойно, мучить изо дня в день, здесь для меня потеряны или попросту не найдены.

Боюсь, с Сэлинджером мы больше никогда не увидимся.

Будучи эксцентричной личностью и приверженцем восточных философских течений, Сэлинджер попытался объединить Восток и Запад. Взял соответственно от одного значение, а от другого контекст.
То, что эти рассказы несут в себе восточную философию автор указал прям тут же, в эпиграфе

Задав этим настрой и заявив читателю, что здесь вам не там, здесь нужно включать сердце и отключать голову, закрывать глаза и открывать тот самый третий глаз. Видеть не только форму Западной жизни и ее проблем, но и философское содержание.

Из критических статей узнаем, что в древней Индии существовал некий вид высшей поэзии, который дает третий слой понимания - затаенного эффекта, поэтическое настроение, этих настроений как раз 9 и сложив два и два, получаем девять философских рассказов по канону древней Индии.

Девять рассказов – это не сборник рассказов, это цельное произведение, созданное не только для того, чтобы заставить задуматься или рассказать об учении, но и для того, чтоб отработать свои писательские навыки. Как и Хемингуэй минирассказом «Продаются детские ботиночки. Неношеные.» создал настроение грусти, тоски и сострадания, так и Сэлинджер создавал настроение. Так, в «Хорошо ловится рыбка-бананка» должна быть любовь и эротизм, в «Лапа-растяпа» веселье и комизм, «Перед самой войной с эскимосами» - патетичная печаль, в «Человек, который смеялся» читатель должен разгневаться, в «В лодке» увидеть героизм, в «Дорогой Эсме…» - страх, «И эти губы, и глаза зеленые» - отвращение, «Голубой период де Домье-Смита» - удивление, и, наконец, в «Тэдди» читатель должен почувствовать спокойствие, ведущее к отречению от мира.

Будучи так себе чувствительной натурой, мне показалось, что некоторые настроения перепутаны, а иные я вообще не ощутила или они мне показались не уместными. Безусловно, эротизм в целовании взрослым человеком ножек маленькой девочки есть, как и в «Лолите», но это отвратительно, потому самоубийство героя рассказа про рыбку бананку не удивляет и совершенно не вызывает жалости, зато вызывает отвращение, на мой взгляд, чистой эмоции не вышло, однако же в рассказе об отвращении «И эти губы…» действительно присутствует единственная эмоция и она ничем не смазана, не разбавлена. Или что может быть комичного в том, как женщина, полная эгоизма и жалости к себе не замечает родной дочери и сожалеет о несостоявшемся счастье, ни жалость к себе, ни прозрение, в узнавании своего поведения в поведении дочери не делают этот рассказ комичным или веселым. Гневный рассказ также почти не вызывает эмоции, так как тема неравных браков, на мой взгляд, несколько утратила свою актуальность, то и не может вызвать чистой эмоции, без всяческих примесей. За более чем полвека только три рассказа не утратили своей изначальной эмоции, это героическое «В лодке», страшный «Дорогой Эсме…» и просветленное «Тэдди», первый потому что расизм и прочие «измы» до сих пор не ушли из даже из развитых стран, они приняли немного другую форму, но по-прежнему, к сожалению, на плаву, из-за этого, страх потерять свою человечность также никуда не делся. А третий рассказ все также остается недостижимой вехой, к которой мы каждый самостоятельно идем и никак не дойдем, мечтая перестать беспокоится и полюбить жизнь, мы часто выбираем не те дороги, как Тэдди в прошлой жизни, нас кидает из одного угла восьмиугольной комнаты эмоции в другой, отодвигая от ощущения отсутствия углов девятой эмоции.

Мутно - "христианское" Дэвида Сэлинджера

Очень доволен книгой. Сподвигла меня на ряд крайне глубоких мыслей и созерцаний. Сэлинджер приблизился очень близко к Истине: во многих его рассказах фигурируют библейские фигуры, евангельские цитаты, осмысление Бога, истины и сущности жизни. Как все это близко православию... осталось только связать воедино. К сожалению видно, что Джэром Сэлинджер не имел рядом примеров истинного христианства и примеров живой святости. Его путь напомнил мне историю жизни отца Серафими Роуза (см. Приношение православного американца ), в том моменте, когда оба были разочарованны в обмирщенном, мирском, приторно-сладком христианстве Америки (в основном представленного протестантскими деноминациями) и заигрывали с дзен буддизмом. Для молодого Юджина Роуза тот момент оказался переломным. Что ж... видимо один из них был более искреннен в своём поиске. Это то, что касается моих ассоциаций касательно биографии автора книги.

К самим же рассказам нужно подходить с крайней осторожностью, замечая все мелкии детали, так как Джэром Сэлинджер практически не оставляет после себя никакого авторского мнения и проследить его сможет только очень внимательный читатель. Глубокий психологизм деталей повседневнего быта, обычной жизни, пером главного рассказчика превращается в магический реализм и "обычное" здесь становится одним из кирпичиков всей complex universe жизни человека. Война, детство, реальность. Война, уродующая человеческую душу, угнетающая сознание, ломающая привычный ход жизни. Мир детства и мир взрослый, их конфликт и их взаимная гибридизация. Вот же эти строчки: "Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное” см. (Матф.18:3). Из сказанного Спасителем можно сделать логичный вывод, что ребенок с еще незамутненным, навязанным знанием о падшем мире, чист сердцем и, значит, видит Бога, общается с Ним, и прямиком следует в Царствие Небесное. Практически в каждом рассказе присутствует ребенок, а с ним и мир детства. В "Рыбке-бананке" Симор, переполненный чувством жизни, чистоты и счастья, переданного ему от девочки в синем но желтом купальнике, борется внутри между этим внезапно возникшем чувством и привычной пустотой и болью, оставшихся после войны. Эта роковая разница фатальна. Это выбор между взрослой жизнью и не-жизнью. В пользу последнего. И это рассказ не о Симоре лишь, но о тысячах американцев, и не только. Каждый рассказ требует глубокого анализа, но этот процесс приносит огромное удовольствие. А за пониманием каждого из них скрывается маленькое, но заслуженное "просветление".

Читая любой из «Девяти рассказов» Сэлинджера стоит помнить… хотя нет, не стоит.
Читая любой из «Девяти рассказов» Сэлинджера стоит чувствовать.
Сюжет? Да далеко не во всех рассказах он вообще есть. Что происходит в «Лапе-растяпе»? Две подруги встречаются и треплются о мужьях, подругах и т.п. Обычный светский трёп, из которого читатель узнаёт об их судьбах чуть больше. А на фоне прорастает Война, ломающая жизни не только её участникам.
Притом, необходимую предысторию персонажей автор подаёт мастерски, буквально в паре-тройке предложений посреди диалога. В рассказе «Хорошо ловиться рыбка-бананка» нам дают предысторию персонажа (и, на самом деле, главного героя) в диалоге его жены с собственной матерью. Этот телефонный разговор занимает большую часть рассказа, а самому герою уделено чуть ли не меньше времени. Но мастерская метафора расставляет всё на места настолько точно, что, прочитав рассказ, ещё как минимум несколько минут сидишь под ярчайшим впечатлением не в силах взяться ни за то другое.
И вот после этого стоит поговорить о Глассах. В целом, как минимум два рассказа (как раз «Рыбка-бананка» и «В лодке») напрямую завязаны на цикл Сэлинджера «Семейство Глассов». Так же к нему относят «Лапу-Растяпу» и «Человека, который смеялся». Я принципиально решил попробовать отстраниться от цикла и постараться воспринять эти рассказы как отдельные произведения. И как раз с «Лапой» и «Человеком» это получилось отлично – я даже не опознал их как части «Глассов». Но, в целом, любой из этих рассказов можно воспринимать отдельно. Но я обязательно прочитаю весь цикл и постараюсь воспринять рассказы ещё и как часть цикла.
Ещё одна важная тема, которую стоит поднять – это вопрос, почему же эти рассказы были объединены в один сборник автором. Что у них общего? В начале кажется, что общая тема – это тема Войны, но уже «Человек, который смеялся», идущий в сборнике четвертым, сильно отходит от этой темы. Но, пожалуй, всё же такая тема есть – всё это истории отчаяния. Очень разного, по разным поводам, и даже с разной эмоциональной окраской, но всё же именно это чувство – от переполненности «Рыбки-бананки» до смирения с неизбежностью в «Тедди».
Что отдельно стоит отметить – все рассказы, они про семью. У героев всегда так или иначе задействована семья. Это может быть несостоявшаяся семья в «Человеке, который смеялся», братья подруги, которые стоят в фокусе рассказа «Перед самой войной» или отец героя в «Голубом периоде де Домье-Смита». Но каждый раз эта связь важна для раскрытия героя.

Кому же рекомендовать этот сборник? Всем после 30? Да, пожалуй так. Тем, кто ищет от книг скорее эмоций, чем экшена и игр ума. Тем, кто способен находить необычное в обыденной житейской истории, и обыденное в фантастическом сюжете.

У меня стойкая непроходящая любовь к короткометражному кино. Какой бы ни была подборка фестивальных фильмов, большей частью которые крутят у нас в городе, я всегда оказываюсь там. Для меня это словно загадки, которые нужно разгадать. Ведь автор всегда показывает нам верхушку айсберга, предоставляя возможность самостоятельно насладиться его глубиной.

Впервые я столкнулась со столько изысканной манерой в печатном произведении. Да, конечно были и другие, ведь всякий раз, когда автор пишет нам про луг и бабочек, он вовсе не это имеет в виду. Но по непонятным причинам, непостижимость смысла в литературном произведении настигла меня в момент 9 рассказов Сэлинджера.

Невероятные истории, выкройки, вырезки, заметки о жизни своих персонажей, таких живых и современных он собрал в этом томе. Не говоря о думах, навевающих каждым из них.
Мне потребовалось ровно 9 дней на прочтение этой книги, несмотря на ее небольшой объем. Все лишь потому, что каждой истории я отводила один из них, предпочитая не смешивать истории, не сталкивать лбами героев в своей голове.

Эти рассказы, словно бы короткометражки собранные моим живым воображением, а прежде языком Сэлинджера в одном месте и какое счастье, что это откровение пришло ко мне в данный момент времени, сквозь призму этого талантливого писателя.

Конечно, мне нестерпимо жаль, что мне одной приходится гадать над сокрытым, ведь эта книжная тема не особо популярна, если она не касается продвижения себя как продукты в массу. Но я честно постаралась представить, и понять этих людей, настигнутых войной и началом прекрасного, как ни крути XX века. Возможно для иных повествований мне просто нужно еще немного времени и жизненного опыта, который окончательно скинет занавес над судьбой.

Не понравилось. Не впечатлило. На этом можно было бы и закончить рецензию, но я, пожалуй, позволю себе озвучить некоторые пояснения.

Дело в том, что (СПОЙЛЕР!) самоубийство Симора в самом первом рассказе перечеркнуло не только весь сборник на восемь девятых вперед, но и значительную часть прочитанного у Сэлинджера ранее. Мой взгляд на самоубийство, знаете ли, весьма консервативен, но дело даже не в этом, - а точнее не только в этом.

Дело в том, что самоубийство самоубийству рознь, - да и чужую культуру и идеологию надо принимать в расчет, - и то, что сделал Симор, то, как он это сделал, настолько диссонирует с его образом, выстроенным прочитанными ранее повестями, что сам образ рассыпается со звоном на пиксели. Насколько Симор заинтересовывает в "Введении", настолько он разочаровывает в "Бананке", - и не только непосредственно суицидом, но и своим поведением вообще (вспоминаем сцену в лифте). Но о самом методе, который выбрал мистер Гласс для ухода в мир иной, не сказать отдельно нельзя.

Уж чем могла так провиниться перед Симором Мюриель? Какой бы поверхностной она ни была (хотя я чрезмерной примитивности, способной шоировать Симора, не заметил, - в своем дневнике ("Выше стропила...") он описывал невесту как человека весьма приземленного и, помнится, находил в этом некую прелесть), - какой бы поверхностной она ни казалась, не думаю, что она заслужила такое пробуждение. А если взгляды его на трагедию близких схожи с взглядами Тэдди, который невозмутимо приводил в пример смерть собаки во сне, то чего стоит вся эта Симорская мудрость, все его "целься, не целясь" и "паранойя наоборот", если мудрость эта приводит к такому удару по близкому, - пусть и не "просветленному", - человеку. С тем же успехом Симор мог перед выстрелом себе в правый висок выстрелить Мюриель в коленную чашечку, ведь "что есть тело в масштабах круговорота перерождений?"

В общем, это я к тому, что мне очень, - по-человечески жаль Мюриель, и если Тедди нам действительно приоткрывает мотивы Симора, то вся эта "просветленность" смердит жутким эгоизмом. Поступивший так из религиозных взглядов человек - совсем не тот добряк-мудрец, о котором рассказывал Бадди.

Впрочем, я не категоричен в своей трактовке поступка Симора. Есть у меня еще одно предположение относительно мотивов самоустранения, - предположение, которое Симора некоторым образом может оправдать. Укрепил это предположение рассказ про Эсме. В нем девочка говорит главному герою (за дословность не ручаюсь):

- Желаю Вам вернуться с войны без непоправимых повреждений.

И вот если предположить, что добрый и мудрый Симор Гласс, столкнувшись лицом к лицу с кошмаром войны, получил те самые непоправимые повреждения, затуманившие его рассудок, повреждения, приведшие к тому, что он пробил себе голову пулей, - и сделал это не на пустынном пляже, а в метре от спящей жены, - если это предположить, то я готов признать: это тот же Симор, о котором говорится в "Зуи", тот же Симор, о котором написано в "Введении". И в таком случае я скорблю о том, что война убила его.

Но нельзя не заметить, что слишком многое указывает на именно "философские" мотивы выстрела. И если это так, - если дело не в сумасшествии, - то Симор Гласс из списка литературных мудрецов вычеркивается.

Вот как-то так. "Бананка" стала, - прямо скажем, - хреновым стартом для сборника, и мне непонятны восторги, которыми проникается иной читатель при ее прочтении, видя в немотивированном внешне акте суицида непременно какую-то глубокую тайну. Остальные рассказы выглядят весьма блекло, хоть и написаны достаточно хорошо. (Совершенно возмутил остроумный и с точки зрения текста крайне удачный, но по смыслу дико самодеятельный перевод оскорбления мужа Бу-Бу, которого на самом деле назвали не Иудой, а "еврюгой" (это слово уселось бы в контекст, я думаю) - "В оригинальном произведении используется слово «kike», употребляемое в качестве уничижительного названия евреев". Согласитесь, антисемитски пнуть человека за его национальность - это (не говоря о безнравственности действия) совсем не то, что назвать его Иудой. Тут уж уважаемая Нора Галь (она ведь? могу и ошибиться) явно дала маху.)

Понравился, но не до восторга рассказ про художника, да и про адьюльтер (а был ли?) - тоже ничего. Но планки, скажем, "Фрэнни и Зуи" ни один из текстов не достиг. Интереснее всего в "9 историях" оказался, пожалуй, "Тэдди", - оказался, но не понравился по причинам идеологического характера. В реинкарнацию я не верю, а пример с мнимой смертью собаки как аргумент для невозбранного причинения страданий близким гордым своим уходом считаю крайне несостоятельным.

Трактовать символы в этой книге я было взялся, полез в разъясняющие статьи, да вовремя остановился. Для того, чтобы видеть и понимать все отсылки, - для того, чтобы при описании ног или бананов думать о них не как о ногах или бананах, а как о чем-то другом, что имелось (имелось ли, кстати?) в виду, - надо, судя по всему, быть знатоком индийской культуры или близким другом Дж. Д. Сэлинджера, которому он бы в доверительной беседе все рассказал. Ни тем, ни другим я не являюсь, а потому второе дно сборника по большей своей части прошло мимо меня. Если честно, я по этому поводу не особенно расстраиваюсь, ибо вся эта азиатская заточенная под полное и всеобъемлющее безразличие философия мне чужда.